# На круги своя

Ольга Сергеева

Заботливая, послушная, ничего не решающая – такой была Маша по словам своего мужа. Ей нечего ему возразить, ведь все её воспоминания за последние одиннадцать лет – обрывки снов о другом мужчине.Когда прошлое заявляет о себе, а отношения с мужем становятся всё более напряжёнными, Маша понимает, что рассчитывать можно только на себя. Ей нужно действовать, иначе она лишится слишком многого…

## Глава 1

Единственное, в чём она была уверена – так это в том, что её зовут Маша, и что ей чертовски плохо. Наверное, не может быть хорошо, когда ты сидишь на клочке пористого, серого снега в какой-то подворотне, а твоя голова пульсирует от боли. Она приложила руку к затылку и охнула. Подбородок свело от гадкого чувства, её вырвало. Закружилась голова. «Только бы не упасть в собственную рвоту», – пронеслось у неё в голове отчаянное.

– Мария! Что случилось? – она с трудом повернулась в сторону голоса. Мушки, истерично мелькающие перед глазами, мешали разглядеть подбегающего к ней мужчину, его голос звучал взволнованно.

– Господь всемогущий! Что произошло? – этот вопрос Маша тоже проигнорировала. Во-первых, она полагала, что её вид был красноречивее любых слов. Во-вторых, она сама не знала.

Мужчина подхватил её под мышки и поднял на ноги. Идея была паршивая. Колени у Маши подогнулись, и она практически обвисла в руках своего спасителя. Вдобавок ко всему, сердце забилось где-то в горле, совершая примерно миллион ударов в минуту.

Мужчина с некоторым усилием подхватил её на руки и пошёл в неизвестном ей направлении. Маша смогла, наконец, прогнать назойливых мушек и вгляделась в его лицо. Тонкие, почти изящные черты. Чёрные волосы, густые брови. Красивый. И незнакомый.

– Кто вы? – спросила она.

– В каком плане, кто я? – он даже споткнулся, от чего Маша подпрыгнула на его руках. Боль, вспыхнувшая в голове, заставила её зашипеть.

– Прости, прости, – торопливо сказал мужчина, его дыхание сбилось, – сейчас, до машины немного осталось.

Буквально через несколько шагов они дошли. Он осторожно помог ей забраться внутрь, сам устроился на водительском сидении и завёл двигатель. Заработала печка, обдавая Машу теплом. Она вздрогнула, только сейчас поняв, как замёрзла. Мужчина не отрывал от неё встревоженного взгляда.

– Мы знакомы? – нахмурилась Маша.

– Я – Даниил, – он сглотнул, – а ты меня разве не помнишь?

Она вгляделась в его лицо. Ничего внутри не отозвалось. Она покачала головой и тотчас же об этом пожалела – боль, мушки и звёзды вернулись к ней, прихватив с собой тошноту.

– Мария, – его голос звучал нерешительно, – ты что вообще помнишь? Какое сегодня число?

В голове было пусто. Маша перевела на Даниила взгляд, полный ужаса.

– Я, кажется… Кажется, я не знаю.

Он начал нервно стучать пальцами по рулю.

– Что-то случилось – на тебя, видимо, напали. Нет сумки, украшений – хотя я, конечно, не видел, в чём ты вышла из дома…

– Мы что, живём вместе? – она бы смутилась, если бы не было так плохо.

– Мы… что? – Даниил неловко потёр шею, – Мы… да. Да, живём вместе.

– Встречаемся?

Он странно посмотрел на неё, будто собираясь с мыслями. Потом медленно, выговаривая каждый слог, произнёс:

– Ты – моя жена.

Маша на секунду прикрыла веки, с трудом разлепив их обратно. Ситуация категорически отказывалась поддаваться анализу.

– Я тебя не помню, – сообщила она Даниилу.

– Это ничего, – он наклонился, чтобы пристегнуть её ремнём безопасности, – мы сейчас поедем в больницу, и там тебе обязательно помогут.

Она кивнула и откинулась на спинку сиденья. Ей было настолько плохо, что она не могла сомневаться и испытывала некоторое безразличие к тому, что будет дальше. Машина тронулась и, попетляв между жилых домов, выехала на улицу. Под ровный гул мотора Маша отключилась.

Когда она открыла глаза, они въезжали в незнакомый двор. Казалось, ей стало ещё хуже. Головная боль, вязкая, как кипящая манная каша, никуда не делась, как и тошнота. В глазах двоилось, и Маша с трудом соображала, что происходит. Она слышала, как стих двигатель машины, хлопнула водительская дверь. Её обдало холодом – Даниил подхватил её на руки и вытащил из машины.

– Мы… в больнице? – непослушными губами прошептала она.

– Не пугай меня, – выдохнул он, – мы только что там были.

Маша прикрыла глаза. Мысли разбегались от неё во все стороны. Даниил занёс её в дом, в квартиру, в незнакомую спальню – хотя она всё равно не могла её как следует разглядеть. Едва оказавшись в постели, она заснула.

Проснулась она, по ощущениям, спустя несколько часов. Откуда-то из соседней комнаты раздавались голоса. Один из них тихий, спокойный принадлежал Даниилу, а второй – женщине. Она разговаривала на повышенных тонах, видимо, этим разбудив Машу.

– Ты чёртов идиот!

– Не разговаривай так со мной.

– Зачем обещать то, чего ты не можешь выполнить?

– Успокойся, не разбуди её.

– Да плевала я!

– Анна, – в его голосе послышалась угроза, – я начинаю терять терпение.

– Что ты говоришь! Выгонишь меня – кто тебе тогда поможет?

– Ты незаменима.

Несколько секунд была тишина.

– Зачем ты это сделал? – совсем другим тоном, с надрывом спросила Анна.

– Она моя жена.

– А что насчёт того, что ты говорил мне?

– Обстоятельства изменились.

– Господи, я не могу больше это слушать.

Послышался какая-то возня, голоса стали еле слышны. Маша прислушивалась к звукам, но скоро её снова утянуло во тьму.

***

Утром Маша выяснила, что белый свет ей не мил. Точнее, вообще любой свет. Солнце проникало сквозь лёгкий тюль и светило ей прямо в глаза, отчего они начали слезиться. Простонав что-то невразумительное, Маша закрыла лицо руками.

– Проснулась, любимая? – над ней склонился Даниил, – Что такое? Свет?

Услышав, что шторы закрылись, Маша осторожно отняла руки от лица. Муж присел на кровать и погладил её ногу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как человек, который хочет в туалет, – призналась она, осторожно садясь. Одеяло соскользнуло вниз, и она поняла, что была в одном белье.

– Я взял на себя смелость тебя раздеть, – Даниил вежливо отвёл глаза в сторону, – сейчас принесу тебе халат.

Маша натянула одеяло обратно на грудь и оглядела комнату. Это была небольшая, абсолютно обычная спальня. В центре, как водится, стояла кровать с двумя тумбочками. Напротив – комод. Маша устало всматривалась в обстановку, сквозь головную боль понимая, что не узнаёт ровным счётом ничего. Вернулся Даниил с тоненьким шёлковым халатиком в руках. Она накинула его на плечи и осторожно, опираясь на его руку, встала. Голова всё так же кружилась, мутило. Даниил проводил её до ванной и хотел зайти с ней внутрь, но она отказалась. Одной рукой вцепившись в край раковины, Маша кое-как умылась. В зеркале отражалась бледная, растерянная молодая женщина. Под глазами – тени, длинные светлые волосы всклочены. Она осторожно ощупала затылок, морщась от боли. По ощущениям там, под спутанными волосами, была огромная гематома, но не было ни крови, ни перелома. Кое-как приведя себя в порядок, она вышла из ванной.

– Почему меня не оставили в больнице? – спросила она, когда Даниил подхватил её под локоток.

– Думаю, не было необходимости.

– Что сказал врач? Я вообще не помню, как мы там были… – Маша с облегчением вернулась в кровать, уложила голову на подушку.

– Такое бывает, – Даниил снова присел рядом, – у тебя сотрясение мозга. И, как следствие, небольшая амнезия.

– Небольшая, – прошептала Маша, рассматривая звёзды, скачущие перед глазами, – я даже тебя не помню. Я даже не знаю, сколько мне лет…

– Да, врачу ты тоже не смогла ответить на эти вопросы, – Даниил потёр шею, – но я могу. Тебе двадцать восемь. Мы с тобой женаты почти пять лет.

– Прекрасно, – прошептала Маша, чувствуя, что снова проваливается в сон, – пять лет…

– Отдыхай, любимая, набирайся сил, – Даниил склонился и оставил нежный поцелуй на её щеке, – моя жена должна быть здоровой.

***

В дурацком, полусонном состоянии, Маша провела несколько дней – сколько точно, она сказать не могла, потому что для неё всё слилось в единое тошнотворно-мутное пятно. Она только знала из рассказов мужа, что был март 2018 года, и одно только это знание довело её до слёз – воспоминания обрывались где-то в 2007, когда она была в выпускном классе. Вот она стоит с подругой Алёнкой в арке недалеко от школы и осуждающе смотрит, как та затягивается вонючей сигаретой, вот думает, где отмечать Новый год, а дальше – пустота. Не то чтобы она чувствовала себя школьницей – да и отражение в зеркале не давало впасть в сладостный делирий – просто она очень смутно представляла, чем занималась последние одиннадцать лет.

Вдобавок, ей постоянно снился один и тот же сон: будто бы она была в небольшой уютной комнате, сидела на коленях у светловолосого красавца, и знала, как во сне бывает, что на улице мороз и вьюга. Внутри же этой комнаты, на руках у этого человека, ей было тепло и уютно. Она тщетно пыталась вспомнить лицо мужчины из сна – оно расплывалось, ускользало от неё, оставляя в памяти только образ: светлый, нежный, откровенный. И она точно могла сказать, что это был не Даниил.

Муж не отходил от неё ни на минуту. Это радовало – ей было плохо, ей было тревожно, она постоянно путалась в днях, переспрашивала одно и то же. Он рассказал, что на неё, по всей видимости, напали грабители и стукнули по голове чем-то тяжёлым, что у неё украли сумку с паспортом, деньгами, ключами… Хорошо, что Даниил в тот вечер шёл ей навстречу.

Он предвосхищал все её желания, ухаживал за ней. Муж помогал ей добираться до ванной комнаты, приносил еду прямо в кровать, рассказывал об их жизни, но совсем немного. «Не хочу, чтобы у тебя появились ложные воспоминания», – грустно говорил он. А Маша хотела, чтобы уже появились хоть какие-то. Когда он принёс ей их свадебную фотографию в рамке, она выронила её из рук и снова горько заплакала, не узнав ни платья, ни места, где их сфотографировали.

Даниил старался отвлечь её от грустных мыслей.

– Хочешь, я тебе почитаю? – предложил он одним томительным вечером, держа в руках небольшой томик – самой ей, по предписанию врача, нельзя было ни читать, ни смотреть телевизор, – мой любимый поэт.

Маша натянуто улыбнулась, изобразив заинтересованность – она не помнила, чтобы была особой любительницей стихов. Но, судя по всему, полагаться на память ей и не стоило.

Даниил устроился на стуле около комода, где стояла лампа с её прикроватной тумбы – Маша всё ещё плохо переносила свет. Он откашлялся.

О тех мгновеньях позабудешь ты?


В тени Любви мы их похоронили,


Чтоб милых тел, не отданных могиле,


Касались только листья и цветы.


В цветах – отрада, что давно мертва,


В листве – надежда, что угаснет вскоре.


Забыть мгновенья, что погребены?


Но смутный ум раскаяньем томится,


Но память сердцу тягостней гробницы,


Но суд вершат непрошеные сны,


Шепча зловещие слова:


«Минувшая отрада – горе!» [1]

С его последним словом в комнате повисла тишина. Не уютная, полная раздумий, а плотная, давящая, пропитанная насквозь невысказанным упрёком и болью. Было в этой тишине ещё кое-что. Тоска. Отчаяние женщины, не узнающей голос собственного мужа.

Удивительное чувство – ты знаешь, кем является этот человек, ты видишь, как шевелятся его губы, как кончик изящного носа поднимается вверх и вниз, в такт словам, как с каждой строчкой разглаживается морщинка между его бровей, но тембр, интонации – ничто не вызывает в душе отклика. Ни трепета, ни узнавания.

– Ты побледнела, – Даниил заложил пальцем страницу и прикрыл томик, – тебе нехорошо?

Маша тяжело сглотнула, не в силах отвести от него распахнутых глаз. Горькое, гадкое чувство вины царапало горло. Он столько для неё делал – откликался на малейший зов, кормил, прикладывал компрессы ко лбу, развлекал. А она не могла его вспомнить. Для неё он оставался, фактически, незнакомцем.

Даниил положил томик стихов на тумбочку, присел на край кровати.

– Что такое? – он заботливо поправил ей одеяло, – Ты хочешь чего-то?

Маша покачала головой.

– Расскажи мне что-нибудь о нас, – попросила она, – как мы познакомились, например.

Даниил слегка задумался, лёгкая улыбка тронула его красиво очерченный рот.

– Могу рассказать, как я понял, что влюбился в тебя.

– Прямо влюбился?

– Именно! Мы пересекались с тобой и до этого, но однажды мне показалось, что я увидел тебя настоящую… Я тогда шёл по каким-то скучным делам. Был март, как и сейчас, ветреный и непостоянный. Ты шла мне навстречу – распахнутая куртка, волосы заплетены в косу – вся погружённая в собственные мысли. Ты морщила нос и совсем не смотрела под ноги. Наступив из-за этого в лужу, ты не рассердилась, не была раздосадована, только посмотрела на промокшие ботинки и развела руками, мол: «вот, какая я неуклюжая». Я тогда решил, что ты – не такая, как остальные. Ты чище, лучше, светлее…

– Ты рассказываешь это, как сказку, – тихо сказала Маша.

– Для меня это и было в какой-то мере сказкой, – Даниил грустно улыбнулся, – и, как водится, судьба нас потом развела. У меня был очень непростой период.

Он свёл густые брови на переносице, будто ему было неприятно вспоминать о том времени. Маша осторожно дотянулась до его руки.

– Поделишься?

– Да нечем делиться, – он горько усмехнулся, – я пробовал жить на полную катушку, понимаешь? Пробовал всё, что мне запрещали родители.

– Ты имеешь в виду…

– Да. Алкоголь, вещества, вечеринки, – он поморщился от отвращения к самому себе и поспешил оправдаться, – но ты не думай обо мне плохо, Мария! Я зря, наверное, тебе это рассказываю, ты сейчас очень впечатлительна…

– Нет, что ты, я хочу узнать тебя, – Маша уселась повыше, отпустив его руку, и уточнила, – узнать заново.

Он поймал её взгляд, полный сопереживания, и его лицо слегка расслабилось.

– Всё это в прошлом. Я тогда был глуп – отрывался за отрочество, проведённое в музыкальной школе и на танцевальных тренировках.

– Ты занимался танцами? – Маша теперь увидела то, на что не обращала внимания раньше: плавность его движений и осанка намекали на спортивное прошлое.

– Да, – он сделал неопределённое движение рукой, – мама говорила, что у нас дворянские корни, которым нужно соответствовать. Но я, конечно же, тогда совсем не хотел тратить время на образование. На меня ужасно давили запреты.

История Даниила не была удивительной – подростки, получившие строгое воспитание, часто срывались впоследствии, – но у самой Маши никогда не было желания бунтовать. Она была очень послушным ребёнком – делала всё, чтобы угодить матери. Только вот это не помогло.

В день, когда мама ушла, родители не ругались. Мать спокойно ходила по квартире, собирала вещи, как если бы не происходило ничего особенного. Шуршала одеждой, гремела ящиками. Маше даже показалось, что в какой-то момент мама начала напевать себе что-то под нос, но она не была уверена точно. Маша была в своей комнате, делала вид, что учит уроки, а сама невидящим взором смотрела в тетрадь, автоматически выводя каракули на полях, и слушала, слушала, слушала… Вот мама открывает очередной шкаф, складывает какие-то вещи, перебирает банки, бормочет под нос. Скрип дверки, значит, здесь она закончила. Маша подумала, что всё она, конечно, не заберёт. Квартира была пропитана ею, на каждой полке, в каждом углу, казалось, был след её пребывания. Этот след было не стереть, не вытравить. Мать продолжала собирать вещи. Сколько ещё осталось шкафов? Сколько ещё осталось часов? Минут? Она уйдёт и всё. Маша точно знала, что всё.

Конечно, она оказалась права. Конечно, она не была этому рада. Отец ещё виделся с матерью, на суде, а вот Маша – больше никогда. Даже во сне, бесконечно возвращаясь в эту квартиру, она не искала там мать, она искала там её вещи, искала там своё детство…

Мать ушла не оглянувшись, сжигая за собой мосты. Отец был раздавлен, потерян, он даже не пытался скрыть своего горя.

Хотя бы это Маша помнила. Ей тогда было пятнадцать лет. «Зато это сблизило нас с отцом… Отец…». Озарённая внезапной мыслью, она подняла глаза на мужа.

– Даниил, а как же папа? – выдохнула она, – Ты сказал ему, что со мной случилось? Он, наверное, жутко волнуется!

Даниил как-то странно сморщился.

– Мария, у вас всё сложно, – нехотя сказал он, – вы не общаетесь.

– Не может быть, – не поверила Маша, – но почему?

– Так бывает, что дети становятся обузой, – Даниил посмотрел на неё с сочувствием, – но ты не должна волноваться об этом. Это дело давнее.

Маша молчала, чувствуя, как в душе поднимается горькая обида. Она поверила Даниилу – в глубине души, она всегда ждала момента, когда и отец поймёт, что она ему не нужна. Но, всё равно, было больно. Возможно, в прошлом она уже научилась с этим жить, но сейчас этот путь начался для неё заново.

## Глава 2

Спустя пару дней туман, покровом обволакивающий её сознание, начал отступать. Она стала чувствовать себя намного лучше, и Даниил предложил ей прогуляться по квартире.

Помимо спальни, в которой Маша уже успела оглядеться, и ванной, в квартире была гостиная, совмещённая с кухней. Комната была отремонтирована в том стиле, который был популярен, когда Маша ещё была маленькая – многоуровневые гипсокартонные конструкции на потолке, обои с тяжёлым перламутровым рисунком, кухонный гарнитур – тёмно-коричневый, с резными дверками шкафов и матовыми стёклами. Всё это напомнило Маше квартиру её одноклассницы, у которой она была в гостях лишь однажды, когда ей было лет девять. У девочки был день рождения, и Машу пригласили только из-за того, что подруга Алёна отказывалась идти без неё. Впечатлений им тогда хватило на долгие часы обсуждений, ведь за ними прислали машину с водителем, а ремонт в огромной квартире одноклассницы был сделан по последней моде того времени.

«Кажется, это называлось евроремонт», – подумала Маша, проводя пальцем по завитушке на шкафу. Обстановке явно было много лет, хотя всё выглядело опрятным и целым.

Она присела на огромный кожаный диван и сложила руки на коленях. Её глаза продолжали бродить по комнате, выхватывая новые детали, которые ей были совсем не по вкусу.

– Такой интересный интерьер, – осторожно сказала она, – мы давно тут ничего не меняли?

Она сказала это и испугалась, что вопрос звучит нетактично, с намёком. Но Даниил, казалось, не обиделся. Его лицо было странно-задумчивым, когда он сел рядом с ней.

– Я не хотел тут ничего менять, – тихо начал он, – потому что квартира принадлежала моей матери. Ремонт здесь сделан по её вкусу и был окончен незадолго до её смерти.

– Смерти? – Маша взглянула в его светлые глаза, чувствуя себя ужасно, что приходится уточнять такие вещи. Муж искривил губы.

– Она наложила на себя руки, когда я был подростком.

Маша прикрыла рот ладонью.

– Господи, – прошептала она, – мне так жаль, Даниил! Прости, прости, что затронула эту тему, я не знала… Не помнила…

– Не извиняйся, – он покачал головой, – я бы тоже хотел это забыть.

Искренне желая утешить, Маша дотянулась до его руки. Даниил переплёл их пальцы.

– Может быть, ты расскажешь мне о ней немного?

Он кивнул с некоторым удовлетворением: казалось, он и сам хотел поговорить на эту тему.

– Она была удивительная женщина, – начал он с лёгкой полуулыбкой, – знаешь, я бы сказал, спокойная снаружи, но сдерживающая бурю внутри. Увлекающаяся всем, но не интересующаяся ничем. Желающая внимания и страдающая от одиночества, – он вздохнул, – от этих противоречий с ней часто случались «эпизоды», как их называл отец. Тогда она уезжала сюда, ложилась на кровать и ни с кем не хотела общаться, даже со мной.

– У неё была трудная жизнь? – тихо спросила Маша.

– Они с отцом были очень разными, это её мучило, – он слегка сморщился при упоминании отца, – он больше про тело, а она – про дух. Она всегда говорила, что я – кровь от её крови, плоть от плоти, что мы совсем не такие, как он. Ему никогда было нас не понять, – он слегка склонился к Маше и продолжил тихо, почти шёпотом, – и это он виноват в её смерти.

Маша поражённо смотрела в его глаза, чувствуя, как волоски на её руках встали дыбом. Ей стало зябко в тонком халате.

– О чём ты…

– Но это всё не важно, – Даниил прервал её, встрепенувшись, будто переключившись, – ты спрашивала про интерьер. Хочешь, переделаем здесь всё? Уберём напоминания о грустных днях?

Маша покачала головой, не понимая, почему к её глазам подступили слёзы. Такая неожиданная смена темы была сродни резкому торможению.

– Я… как я могу, – выдавила она, – если много лет всё было так, в память о твоей матери. Я же, видимо, жила с этим, меня всё устраивало.

– Это так, – Даниил провёл большим пальцем по тыльной стороне её руки, задумчиво глядя ей в лицо, – ты всегда была очень милой и с радостью мне уступала.

Он ласково улыбнулся, коснулся её щеки.

– Мы с тобой безумно похожи, Мария, – сказал он, – покинутые родителями, отверженные. Поэтому меня и притянуло к тебе. Ты – моя родственная душа. Ты не помнишь наших отношений, но ты должна это чувствовать! Ты же чувствуешь, правда?

– Правда, – эхом ответила Маша, загнанная в тупик его напором, словно у неё не было возможности ответить иначе. Она кривила душой. За эти дни она немного узнала Даниила – хотя, сама формулировка этой мысли вызывала у неё нервный смешок: немного узнают, обычно, новых знакомых, но не человека, с которым живёшь уже пять лет.

Тем не менее, с Даниилом она знакомилась заново. Он всегда ложился с ней в кровать, но не нарушал границ её вынужденного отчуждения, накрываясь отдельным одеялом. Его привычки были безупречны – он вставал по первому звонку будильника, надевал рубашку и брюки – по его утверждению, домашние, – готовил незамысловатый завтрак. Дни он проводил рядом с Машей, как правило, погрузившись в чтение очередного тома в твёрдом переплёте. «Я давно мечтал об отпуске, который я мог бы посвятить чтению, – с улыбкой говорил он ей, – но мне ещё приятней посвятить его и чтению и заботе о тебе». Машу трогали эти слова, но, в то же время, они напоминали ей о том, что она должна как можно быстрее вспомнить, как любила Даниила, ответить на его чувства. Она искренне желала вспомнить хоть что-то, хотя бы малейшую деталь, которая поможет ей ощутить что-то кроме неловкой благодарности, почувствовать себя его родственной душой.

Пока получалось плохо.

***

Была ещё подруга. Это испытание Маша выдержала с трудом: она не любила новые знакомства и не ждала тёплых эмоций от встречи с подругой, которую совсем не помнила.

Она пришла, когда они с Даниилом только-только вошли в новый ритм жизни – Маша вот уже несколько дней ненадолго выходила из спальни, хотя нельзя было сказать, что до конца оправилась. Подруга – высокая брюнетка с яркими губами, появилась однажды вечером. Она была одета в стильные, приталенные брюки, на плечи был накинут пиджак с бахромой – возможно, тоже стильной.

– Машенька, – дрожащими губами прошептала подруга и полезла обниматься. Она была настолько лоснящейся, что Маша, в пижаме и с небрежным пучком на голове, почувствовала себя рядом с ней блёклой и неухоженной. Одеревенелой рукой она похлопала подругу по плечу.

– Ты совсем-совсем ничего не помнишь? – спросила гостья, когда они разместились на диване. Она окинула её взглядом, полным сочувствия, – Даже меня?

Маша покачала головой. Она помнила только Алёну, с которой была знакома с самого детства. У неё было забавное, милое лицо – русая чёлка, маленький нос в веснушках – и абсолютно не соответствующая внешности ехидная натура. Когда-то они были не разлей вода. Девушка, сидящая напротив, была совсем на неё не похожа.

– Давай тогда я тебя познакомлю, – Даниил, сама вежливость, принёс им по чашке чая, – это Анна, вы дружите с университета.

– О..очень приятно, – Маша облизнула ставшие внезапно сухими губы. Она вспомнила Анну – нет, не в университетские годы, а в свою первую ночь здесь, когда сквозь дымку пульсирующей боли до неё добрался недовольный голос: «Выгонишь меня – кто тебе поможет?». Чашка чая начала постукивать о блюдце, поэтому Маша поставила её на журнальный столик.

– Значит, с университета, – она приклеила улыбку, – а где мы учились? Кажется, отец говорил мне поступать на экономический…

– О, да, ты поступила, там мы и познакомились! – Анна перекинула волосы с одного плеча на другое и покосилась на Даниила, наблюдавшего за ними из кресла, – Правда, потом… нас вместе и отчислили.

– Что, почему?

– За неуспеваемость! Прямо на последнем курсе, представляешь? Ну ты-то ладно, уже встретила этого красавца, – Анна улыбнулась, прикрыв рот наманикюренной ручкой, – а я просто балбеска!

Маша сглотнула ком в горле.

– Если меня отчислили, где я работала? – она перевела взгляд на Даниила.

– Ты не работала, – сказал он, ласково ей улыбаясь, – мы стали жить вместе, потом поженились.

– Чем же я занималась целыми днями? Что я делала, если не работала? Может быть, у меня было хобби?

– Хобби? Нет, не замечал. В основном, ты занималась домашним хозяйством. Мы с тобой всегда сходились во мнении, что если у мужа нет горячего обеда, то не стоит тратить время на всякую чепуху, – Анна закивала, соглашаясь с его словами как с прописными истинами, – и, знаешь, посвятить себя семье – прекрасно. Я много работал и работаю, чтобы обеспечить тебя всем необходимым, чтобы ты ждала меня по вечерам, заботливая и ласковая.

В комнате стало как-то душно. Маша с детства много читала, и почти в каждой книге была героиня, которой она хотела бы подражать – обычно они все были сильные, смелые, волевые, занятые интересными делами. Стать похожей хотелось, только всегда находились какие-то «но»: у одной героини были синие глаза, а не серо-голубые, как у Маши, у другой – длинные ноги, чем Маша тоже не могла похвастаться – всё это намекало на то, что как ни старайся, идеального сходства не получится – значит, сильной и смелой становиться тоже нет смысла. И она сдавалась, отказывалась от этой борьбы, едва начав. «От себя не убежишь» – говорил ей отец. Она и не убежала. Опустила руки, не получила специальность, не нашла себе в жизни никакого занятия. Она представить себе не могла, что целыми днями сидела в этой квартире, с ремонтом, оставленным в память о матери Даниила, вытирающая пыль с резных шкафов, раздумывающая, что бы приготовить к его приходу…

– Я, наверное, встречалась с друзьями? – сделала ещё одну робкую попытку Маша, – У меня была школьная подруга, а ещё…

– Нет-нет, вы с ней перестали общаться.

– Зато я часто приходила с тобой посплетничать, – очень радостно сказала Анна, обнажая в улыбке безупречные зубы.

– Какой… как здорово, – выдавила Маша, думая о том, как отвратительно пуста, должно быть, была её жизнь.

Анна принялась рассказывать какие-то университетские истории, но Маша слушала её вполуха. Ей захотелось, чтобы все ушли, оставили её в покое. Мысли безостановочно крутились в её голове: как это могло произойти? Как она до такого докатилась? Маша никогда не была активной или очень целеустремлённой, но ей с детства говорили, что она обязательно должна получить профессию и сама себя обеспечивать. Из-за этого она даже забросила рисование, которым с удовольствием занималась в юности в художественной школе. В её голове всплыл образ матери – она говорила, что рисование это несерьёзно. «Не всегда в этой жизни нужно следовать своим прихотям. Мы здесь, чтобы выполнить свой долг. Твой долг перед родителями – получить профессию, которая сможет тебя прокормить. Хочешь рисовать – рисуй, Бога ради, в свободное время». Получается, что Маша проиграла по всем показателям – не рисовала, не выучилась. Не смогла сохранить отношения с отцом, с подругой. Подвела саму себя, растворилась в муже. Маша перевела взгляд на Даниила. Неужели она так сильно его полюбила?

– Я.. Пойду прилягу, извините меня, – сказала она преувеличенно слабым голосом, – разболелась голова.

– Ох, Машенька, надеюсь, что скоро тебе станет лучше, и мы устроим с тобой первоклассный девичник! Опять возьмёшь карточку мужа, накупишь себе шмоток, а потом объедимся пирожными!

– Да, – Машу слегка передёрнуло. Она поднялась с дивана, – конечно.

– Пойдём, дорогая, провожу тебя в постель, – Даниил подхватил её под локоть.

– Я не ухожу, нам нужно обсудить тот вопрос, – сказала Анна ему вслед, – у меня всё готово.

– О чём она говорит? – спросила Маша, когда они переступили порог спальни.

– Анна – не только твой друг, она друг семьи, – сказал Даниил, отпуская её руку, – нам есть что обсудить.

Его тон ясно дал понять, что по какой-то причине её это не касалось. Когда он закрыл дверь спальни, она подкралась ней поближе, но услышать ничего не удалось. Маша вздохнула и подошла к окну. Уже стемнело, но даже днём вид из окна был обычный, ничем не примечательный – его Маша уже изучила в тщетной попытке воскресить воспоминания. Ряды серых, одинаковых многоэтажек – глазу зацепиться было не за что. Видимо, они жили где-то на окраине города, в спальном районе – это единственный вывод, который удалось сделать Маше. Она не узнавала этого места. Да и как она могла, если во время учёбы в школе не особо путешествовала по городу? Она жила с родителями почти в центре, вблизи от пыльной улицы, кустов чертополоха, гаражей и погребов во дворе. «Всё это кажется абсолютно неинтересным, – подумала Маша, укладываясь на кровать, – возможно, это всё и есть абсолютно неинтересные вещи. Но, когда ты ребёнок и среди этого проходит твоё детство, то из таких банальностей складывается сказочный мир».

Во дворе у них была большая компания соседских девчонок, и благодаря бойкой Алёнке, которая таскала её за собой, застенчивая Маша была её частью. Они бесконечно гонялись по той пыльной улице, играли в мяч, резиночки, катались на велосипедах, убегали от дворового пса Джека. Они лазали по гаражам, проверяя, тонка ли кишка – и непонятно, что было страшнее: упасть или попасться на глаза родителям. Погреба вообще казались загадочными подземельями, скрытыми железной дверью. Да что там говорить – самый обычный, скучный и коричневый или серый турник был, на самом деле, площадкой для выступления артиста-экстремала.

Их девчачья группировка функционировала, в основном, летом, когда, устав от девяти месяцев сидения за партой, они выносили всю свою дурь в пыльные, скучные, родные дворы.

«Кажется, что так было всегда, но, на самом деле, мы играли в таком составе только несколько летних каникул», – Маша уютно завернулась в одеяло. Детство она помнила очень хорошо, и сейчас это было особенно приятно осознавать. Иметь воспоминания – недооценённое волшебство.

Их компания в итоге распалась – дети растут, их родители разводятся, переезжают, меняют работы, мигрируют – живут свои жизни, как ни странно. В качестве компенсации Маша смогла разглядеть в опустевшем дворе персонажей, которые до той поры были скрыты от неё пёстрой толпой девчонок.

Как-то раз зимой, накануне Рождества, Маша шла в магазин. Ей было четырнадцать лет – родители ещё не развелись, она это точно помнила, потому что блаженство Машиных зимних каникул и книжно-конфетного запоя было прервано скучными просьбами матери сходить в магазин. Скривив максимально недовольное лицо, Маша послушно потащилась в магазин. На обратном пути она потеряла сдачу, за что планировала получить по шее, поэтому домой шла в крайне драматичном настроении.

Было очень холодно. Из вредности Маша не надела колготки. И свитер. И шапку с шарфом. Она, в принципе, просто накинула пуховик на пижаму, пока не видели родители. И хотя она тогда мнила себя обладательницей горячего нрава, он не в силах был её согреть. Было уже темно, как и бывает в январе в половине шестого вечера. Это всё как-то давило и угнетало, поэтому Маша шла, чувствуя, что превозмогает эти трудности в своей жизни.

Чтобы пройти к их подъезду, нужно было обогнуть дом с угла. Она шла по своей обычной траектории, когда услышала обрывок чужого разговора. Любопытная, как любой подросток, она замерла, прислушиваясь.

По ощущениям, разговаривал какой-то парень и женщина.

– Ты не можешь ехать одна в ночь, мама!

– Могу и уеду!

– Это опасно!

– Василий, не включай мужика, – вздохнула женщина, – не нужно обо мне заботиться, это я – твоя мать.

Маша помнила, как в этот момент разговора, ей стало уже не очень интересно, о чём шла речь. Замёрзшие пальцы ног без носков (их ей тоже было лень надевать, и она запрыгнула в ботинки босой) молили о пощаде, а в пояснице начало неприятно тянуть от тяжести пакета (там была трёхлитровая банка яблочного сока – тяжесть, стоявшая на границе её возможностей).

– Ты точно не можешь уехать утром? – парень уже не возмущался, голос был обречённо-грустным.

– Сынок, боюсь, что да. Прости меня за это, – судя по всему, они обнялись, – и найди, что сказать милой соседке, которая стоит за углом дома и слушает наш разговор.

Под её приятный смех пакет выскользнул из Машиных заиндевевших пальцев, и трёхлитровая банка яблочного сока с глухим звоном окончила свою жизнь на клочке асфальта, очень неудачно не покрытого снегом. Осколки разлетись по сторонам.

Они вышли из-за угла. Маша узнала соседей из дома напротив – высокую кудрявую женщину с красивым лицом и её сына. Ему было, по её подсчётам, лет шестнадцать, но он уже был выше матери.

– Подкрадываться и подслушивать – нехорошо, – сказал он недовольно.

– Обсуждать что-то на улице – не умно, – Маша сама удивилась своей дерзости и с испугом посмотрела на женщину, – извините.

Она внезапно начала смеяться, и этот смех, с приятной хрипотцой, завораживал.

– Ты мне нравишься, – заявила она и повернулась к сыну, – поможешь девочке?

Присев, он начал собирать осколки, и Маша поспешила к нему присоединиться.

– Вот и славно, займитесь тут всем этим, – хлопнула в ладоши женщина, – а я побежала! – и, послав сыну воздушный поцелуй, торопливо ушла в сторону автостоянки.

– Мошенница… – пробурчал он себе под нос и повернулся в сторону Маши. Его лицо приняло какое-то лукавое выражение, – Ну, хитрая соседка, пойдём, купим тебе новую банку сока?

От скандала дома её это, конечно, не спасло. Мать накричала на неё, отец начал кричать на мать, в итоге в тот вечер она снова плакала в своей комнате.

Скрипнула дверь, заставив Машу вздрогнуть. Она настолько погрузилась в воспоминания, что совершенно забыла о Данииле, Анне и обо всём этом неприятном вечере.

– Не спишь?

– Не сплю.

Муж подошёл ближе, присел на край кровати.

– Анна ушла. Я пригласил её слишком рано, ты явно ещё не готова общаться с кем-либо.

– Кажется, я не готова общаться именно с Анной, – хмуро ответила ему Маша.

– Не говори так, – Даниил свёл тёмные брови на переносице, – она нам очень помогает. Мне, возможно, придётся на этой неделе отлучиться по делам, она будёт приходить к тебе.

– Разве это обязательно? Я справлюсь сама.

– Мария, не глупи, – он покачал головой, – а если тебе станет плохо? Ты же моя драгоценная жена, я не могу этого допустить.

Маша молча отвернулась от него. Ей совсем не хотелось быть «драгоценной женой», ей совсем не хотелось с ним разговаривать. Всё, что ей нужно было – погрузиться в те воспоминания, которые у неё ещё оставались. Даниил тяжко вздохнул у неё за спиной.

– Мария, пожалуйста, не закрывайся от меня, – его голос звучал взволнованно, – я так не хочу, чтобы ты переживала, считала меня плохим!

– Я не считаю тебя плохим, я просто не хочу разговаривать.

– Что же мне сделать, что же мне сделать? – он рассуждал вслух, не обратив внимания на её слова, – Как мне тебя порадовать? Может быть, нам стоит сходить в ресторан? Нет, это слишком опасно…

Маша посмотрела на него через плечо. Мысль о том, чтобы выйти из дома, ей пришлась по душе.

– Почему опасно? Ты будешь со мной, ничего не случится! Я бы хотела куда-нибудь сходить.

– Нет-нет, – Даниил помотал головой, усиливая весомость своего отказа, – я погорячился, в ресторан мы, пожалуй, не пойдём.

– Но…

– Я пойду приму ванну, Мария, и придумаю другой способ тебя приободрить.

Он спешно покинул комнату, оставляя Машу в крайнем замешательстве.

## Глава 3

Утром Машу ждал сюрприз. На прикроватной тумбочке стоял огромный букет ярко-розовых цветов.

– Не твои любимые пионы, – улыбнулся Даниил, – но тоже красивые.

– Очень красивые, – Маша встала с кровати, чтобы внимательно разглядеть нежные бутоны.

– Я хотел ещё раз поговорить о вчерашнем, – Даниил подошёл к ней поближе, поправил волосы, разметавшиеся по спине, – мне было обидно, что ты ставишь весь наш уклад жизни под сомнение, – он вздохнул, – ведь твоя судьба тебя полностью устраивала.

– Прости, – Маша повернулась к нему, уставилась на пуговицу на его рубашке, – я не хотела тебя обидеть.

– Ничего. Я понимаю, что это из-за твоего состояния у нас сейчас… вот так, – он неопределённо махнул рукой, – надеюсь, что ты найдёшь в себе силы справиться с этим.

Поцеловав её в щёку, он ушёл готовить завтрак, а Маша спряталась в коконе из одеяла. Ей было паршиво. Казалось, Даниил сказал правильные вещи, но она теперь чувствовала, будто самолично разрушила всю их семейную жизнь.

Мыслями она вернулась к вчерашним воспоминаниям. Думать о моментах из своего детства было как читать старый дневник. Она, по правде говоря, пыталась несколько раз вести дневник, но всё было безуспешно – её хватало всего на пару страниц.

«А что, если…», – Маша выпрямилась на кровати, прислушиваясь к звукам с кухни. Даниил гремел посудой и напевал себе под нос какую-то оперную арию. Ей пришла в голову идея записать свои воспоминания на бумагу, но она сомневалась, что Даниил это одобрит – будет говорить, что писать и напрягаться ей ещё вредно.

Маша на цыпочках подошла к комоду, очень надеясь найти в нём письменные принадлежности. В верхнем ящике лежали несколько её вещей – халат, пижама. На самом деле, Маше давно нужно было осмотреть гардеробную и поискать себе другую одежду, раз уж она встаёт и ходит по квартире, но каждый раз её что-то отвлекало. Во втором ящике лежали аккуратно сложенное мужское бельё и носки. Последние были скручены такими упругими трубочками, что Маша даже достала одну из них, удивлённо повертев в руках. Она была уверена, что это складывала не она. В третьем ящике лежали полотенца, переложенные ароматными саше. Маша досадливо прикусила губу. В задумчивости, она снова открыла верхний ящик и приподняла одну из пижам – под ней лежала небольшая стопка чистых листов. Она радостно схватила их. Ручку она нашла в прикроватной тумбочке со стороны Даниила. Тихо прикрыв дверь в спальню, она принялась записывать.

Писала она урывками, тайком, весь день. Пару раз она чуть не попалась, но это её не остановило. Наоборот, быстро спрятав листки под матрас, она почувствовала себя заправской шпионкой. Это занятие настолько её взбодрило, что она не сразу смогла ночью заснуть, размышляя, вспоминая. Она не могла сказать, почему так чётко помнила знакомство с соседями – наверное, её впечатлила ссора матери и сына – они были раздражены, но, несмотря на это, в каждом слове сквозила забота. Её же детство прошло под канонаду родительских криков. Они были недовольны друг другом, недовольны ей, и ничто не могло надолго от этого отвлечь.

С этим парнем, Василием, она потом ещё встречалась во дворе – он иногда подшучивал над ней, называя шпионкой и хитрой соседкой, и Маша неизменно смущалась. Интересно, как сложилась его жизнь?

***

В наказание за нарушение режима, установленного Даниилом по рекомендации врача: не пользоваться телевизором, компьютером, телефоном, не читать книг, не писать – Маша промучилась головной болью до самого утра, заснув только с рассветом.

С утра голова всё ещё побаливала, но Маша заставила себя подняться, твёрдо намереваясь добраться, наконец, до гардеробной.

Как рассказал ей Даниил, изначально это была кладовка – небольшое помещение буквально метр на метр. Тем не менее, вешалки, полки и даже зеркало в полный рост там умещались. На плечиках Маша нашла вещи, вид которых её ужаснул – обтягивающие топы, узкие брюки, открытые платья. Все яркие, нарочито-сексуальные. Маша взяла одну из кофт в руки, с благоговейным ужасом разглядывая шнуровку на лифе.

– Решила нарядиться? – спросил Даниил, появляясь в дверях, – Похвально! Жена должна стараться выглядеть для своего мужчины привлекательно!

Маша поперхнулась. Заявление показалось ей достаточно спорным, но она решила, что муж просто неправильно выразился.

– Я, что, носила эту одежду? – сдавленным голосом спросила она.

– Ну, скажем так, – Даниил скрестил руки на груди, – я немного перебрал твой гардероб, подобрал тебе более женственные вещи.

Маша подняла на него глаза.

– В каком плане «перебрал»? Ты что, выкинул мои старые вещи? Потому что я не вижу тут ничего, что пришлось бы мне по вкусу.

Даниил нахмурился. Он открыл рот, явно собираясь сказать что-то резкое, но вместо этого сделал глубокий вдох.

– Давай ты не будешь спорить, а просто примеришь что-нибудь?

– Я не очень хочу надевать это, – Маша в нерешительности мяла шнуровку пальцами. Ей тяжело было ответить твёрдое «нет» на его вежливую просьбу, и к тому же совсем не хотелось снова критиковать уклад их жизни.

– Хорошо, – он посмотрел на неё грустными глазами, – я понимаю, что прошу от тебя слишком многого. Наверное, ты ещё недостаточно прониклась ко мне…

– Ладно, ладно! – сдалась Маша, решив, что если ему от этого будет приятно, то это и не такая уж большая жертва с её стороны.

Даниил просиял.

– Примерь вот это платье, любимая! – он указал на одну из вешалок, – Я купил его для тебя совсем недавно!

Он покинул кладовую, а Маша послушно потянулась к вешалке. Платье действительно было с биркой. Бархатное, цвета тёмного вина, оно казалось красивым.

Маша надела его на себя, собрала волосы в высокий хвост, повернулась к зеркалу. Платье ей не понравилось. Оно было слишком обтягивающим, со слишком большим разрезом на юбке, слишком сексуальным. Надо признать, оно сидело на её фигуре как перчатка, но совершенно не сочеталось с бледным, растерянным лицом. Маша подошла к зеркалу поближе, вглядываясь. В детстве она училась улыбаться так, чтобы на щеке получалась ямочка – для этого нужно было сложить губы определённым образом – получалась хитрая, лукавая полуулыбка. Она положила руку на своё отражение, попыталась так же склонить голову, улыбнуться. Вышло жалко. В зеркале отражалась уставшая, блёклая женщина – контур без красок.

Зато Даниил остался в восторге. Он вошёл в гардеробную без стука, приблизился к ней вплотную.

– Милая, – прошептал он, его руки заскользили по её спине, – ты даже не представляешь себе, как ты прекрасна! – его пальцы сжались на её талии, он склонился к её шее.

– Даниил, не надо, – Маша почувствовала себя загнанной в ловушку. Мысль о более близких отношениях с мужем не приходила ей в голову, – пожалуйста, не сейчас!

Он не слышал её – или не слушал, целуя её плечи, ключицы, спускаясь руками ниже, вызывая в ней колючую дрожь.

– Даня! – отчаянно пискнула Маша. Внезапно, это подействовало. На несколько секунд он застыл, выравнивая дыхание, затем медленно отпустил её.

– Запомни, пожалуйста, – тихо сказал он, – мать назвала меня Даниил, и я никому не разрешаю коверкать моё имя. Даже моей жене.

Маша с ужасом смотрела на него через зеркало. Его глаза были настолько светло-голубыми, что казались прозрачными.

– Я тебе неприятен?

– Я… мне просто нехорошо, – она для верности приложила руку ко лбу.

– Нужно вернуться в кровать, – Даниил, видимо, уже успокоился либо прекрасно держал себя в руках, – давай, я помогу тебе переодеться…

– Нет-нет, – пискнула она, обхватывая себя за плечи, закрывая глубокий вырез, – я приду сама.

Он, наконец, вышел из кладовой, и Маша стекла на пол, сминая бархат подола. «Господи, это же мой муж! Что со мной не так?».

***

– Эй, соседка, куда идёшь? – Василий поднял голову над капотом машины, в которой ковырялся уже пару часов, и хитро ей улыбнулся.

– На свидание, – важно сказала она, одаривая его снисходительным взглядом.

– А ты доросла, что ли, до свиданий? – он вытер руки какой-то тряпкой и повернулся к ней всем телом, бедром опираясь о машину.

– Мне вообще-то уже восемнадцать! – она вздёрнула нос до небес и чуть не споткнулась на непривычных каблуках.

– Осторожнее! Смотри-ка, восемнадцать уже, какая большая! С кем идёшь?

– С одним парнем, – Маша слегка закатила глаза, – он такоооой красавчик, ты себе не представляешь!

– Да я, как бы, – он даже поперхнулся, – и не хочу себе представлять его неземную красоту. Тем более, зачем мне это, когда настоящая красота тут, передо мной! – он засмеялся и подошёл к ней поближе.

Маша почувствовала, как щёки залил густой румянец, но кокетливо покружилась перед ним. Он с улыбкой смотрел на неё.

– Ты так мило смущаешься, прям не Машка, а Мышка, – он ласково щёлкнул её по носу и потянулся заправить выбившуюся прядь за ухо, – растрепалась, так летишь к своему ухажёру!

– Я растрепалась?! Ты себя в зеркало видел? – Маша засмеялась и указала пальцем на его шевелюру, которая была довольно длинной. Он поднял руки, мол, сдаюсь, ты права.

– Скажи хоть, где гулять будешь – приду попозже, похожу с грозным видом, чтобы не обижал, – он немного неловким движением спрятал руки в карманы рабочих брюк.

– Вот ещё, ты что, секьюрити? – она фыркнула и поцокала дальше, но потом обернулась и крикнула, – Мы в кафе, а потом в парк, угрожатель!

Он с улыбкой кивнул ей и так и провожал взглядом, пока она не скрылась за поворотом.

Свидание было просто отличным. Они посидели в кафе, поболтали. Маша чувствовала, что действительно ему нравится. После кафе пошли гулять в парк. Уже темнело, и они без труда нашли свободную лавочку. Он целовал её с особым напором. Маше вначале это даже нравилось, это было так по-взрослому… пока он не начал на неё наваливаться, одной рукой грубо сминая грудь. Она пыталась его оттолкнуть, но это его только разозлило. Он навалился ещё сильнее, удерживая руки, хватая за бёдра. Маша плакала, умоляла отпустить, но парню словно снесло крышу. А потом… всё закончилось. Кто-то отволок его в сторону и, пока она непослушными руками пыталась убрать волосы с лица, были слышны крики и глухие удары. Когда Маша приняла вертикальное положение, то увидела, что её ухажёр уже убегал, а рядом стоял растрёпанный, в порванной футболке, Василий. Он подбежал к ней.

– Маша, Мышка, как ты? – он помог ей расправить одежду и приподнял лицо за подбородок. Она смущённо отвернулась, – Тише, я просто хочу тебя осмотреть. Губа кровит, он тебя ударил?

– К..кажется, укусил, – голос звучал хрипло, сорвано. Василий нахмурился.

– Что ещё сделал это урод?

– Только лапал, тр..трогал… – Маша опустила голову, чувствуя себя ужасно грязной, – Везде. Меня… меня никто ещё не трогал, – она закрыла лицо руками и издала тихий, воющий всхлип.

– Господи, Маша, – что-то дрогнуло в его голосе, он осторожно взял её руку в свою, стараясь не напугать ещё больше, – я готов убить этого урода!

– Нет, – она вцепилась в его футболку, – нет, Вася, не надо!

– Ты разве не понимаешь, я что угодно для тебя сделаю!

Повисла напряжённая тишина. Он смотрел ей в глаза, и этот прямой, горящий взгляд было сложно выдержать. Его грудь тяжело вздымалась. Где-то под Машиной правой рукой заходилось в бешеном ритме его сердце. Она медленно разжала пальцы. Искра разочарования промелькнула в его глазах, он отвернулся первый.

– Обними меня, – тихо попросила Маша, – мне холодно…

Её и правда начало колотить от пережитого. Он обнял, укутал в объятьях, шептал что-то успокаивающее, смешно дышал в затылок. Они сидели так бесконечно долго, а когда он проводил её до дома, то внезапно сказал, глядя куда-то в сторону:

– Нужно показать тебе, как выглядит настоящее свидание.

– Это как? – не поняла Маша, – Сходить с тобой и твоей девушкой, полюбоваться? Ну, знаешь ли…

– Нет, – перебил её Василий, усмехаясь и переводя взгляд ей в глаза, – сходить в качестве моей девушки…

***

Проснувшись, Маша не сразу поняла, где она. Сон был настолько реальным, эмоциональным, что было странно оказаться здесь, в этой комнате, в этой кровати. Она оглядела пустую спальню, собирая реальность по кусочкам.

Там, в гардеробной, она чудом уговорила Даниила её не трогать. Переодевшись в пижаму – самую приличную одежду из имеющейся, – она вернулась в спальню и спряталась под одеялом. Её трясло, она не могла отделаться от впечатления, что Даниил вёл себя неправильно. Поцелуи и касания мужа по какой-то причине не были ей приятны. А теперь ещё этот сон…

Точнее, не сон. Воспоминание. Маша чётко помнила – это был конец первого курса. Она плохо помнила парня, с которым пошла тогда на свидание, даже не смогла бы назвать его имя, но зато прекрасно понимала, что если бы не сосед, всё могло закончиться намного хуже. Интересно, встречались они с Василием, в итоге, или нет? Маша прикрыла глаза. В голове чёткой картинкой всплыл его образ – он щурился на солнце и любовался её улыбкой. Смахнув с её щеки несуществующую соринку, он медленно провёл большим пальцем ей по подбородку, задевая нижнюю губу, и она вся подалась вперёд в ответ на эту ласку. Тогда он притянул её к себе и накрыл губы своими, бесконечно нежно, невозможно сладко…

Маша резко открыла глаза. Нужно было всё это записать. Маша достала листки из-под матраса. Был ещё день – наверное, она поспала всего пару часов. То и дело поглядывая на дверь, она записала всё, что ей приснилось. Ей повезло, и Даниил не заходил в спальню.

Даниил… Интересно, каково было ему сейчас? Наверное, тоже не сладко – жена не помнила его, почему вышла за него замуж, не могла подарить ему любви и нежности. И он ждал, в основном, терпеливо, но сегодня сорвался… Маша, со вздохом, спрятала листочки, снова почувствовав себя ужасно. Даже этот парень из прошлого, Василий, вызывал в ней больше эмоций, чем муж. Это было неправильно.

В квартире что-то разбилось, отчего она вздрогнула. Торопливо поднявшись с кровати, она вышла из комнаты и осторожно заглянула на кухню. К своему удивлению, Маша увидела там не Даниила, а Анну. Приговаривая себе под нос какие-то проклятья, она разглядывала внутренности шкафа под мойкой. На полу красовалась груда осколков.

– Ты что здесь делаешь? – удивлённо спросила Маша.

– И тебе привет, – фыркнула Анна, – Даниил уехал по делам, я твоя нянька. Где у вас чёртов веник?

Всё это звучало неожиданно. Эта Анна совсем не была похожа на ту, что приходила на днях и давила из себя слёзы сочувствия.

– Приём, веник где? – Анна пощёлкала пальцами.

– Ты это спрашиваешь у человека с амнезией? – попыталась пошутить Маша.

– Действительно, вопрос в пустоту, – буркнула Анна.

– Так вот же веник!

– Где?

– В шкафу, перед твоим носом!

– Нет его здесь!

Маша вздохнула и вытащила веник на свет божий ровно оттуда, куда смотрела Анна.

– О, да ты внимательная, – Анна глянула на неё странным взглядом, – садись, буду тебя кормить.

Маша села за стол, положив подбородок на согнутую руку.

– Скажи, я раньше встречалась с другим мужчиной? – задумчиво спросила она. Ей показалось, что Анна, которая доставала сковородку из шкафа, на секунду замерла.

– Что ты там говоришь? – беспечным голосом ответила она, не поворачиваясь, – С каким мужчиной?

– Ну, например, с длинноволосым рокером, – Маша сделала задорное лицо.

Анна рассмеялась слишком громким смехом.

– Совершенно точно, ни с каким рокером ты не встречалась. А что такое? Вспомнила что-то?

– Как бы я могла вспомнить то, чего не было, – пожала плечами Маша, мысленно отметив, что Анна либо чего-то не знает, либо недоговаривает.

Анна разбила яйцо в миску, начала взбивать заготовку для омлета.

– Время уже обеденное, но я ничего другого готовить не умею, – сообщила она. Это звучало не как оправдание, а как вызов. Маша вдруг вспомнила, что она, как раз, готовить умела и неплохо. Василию особенно нравились её блинчики…

Маша замерла, радуясь, что Анна стоит к ней спиной. Совершенно обыденная мысль, мимоходом забравшаяся в голову, поразила её. Удивительное было даже не в содержании, а в том, насколько естественной она была.

Василию нравились её блинчики. На завтрак – особенно после ночных дежурств в больнице, когда он приходил, уставший и голодный, чтобы поцеловать Машу, перекусить и снова уйти, в университет…

– Ау, болезная, – прервала Анна поток её мыслей, – ты живая? У тебя лицо перекосило.

– Я, да, сейчас, – Маша спешно поднялась из-за стола, – в туалет схожу.

Заглянув в ванную комнату – для прикрытия, – Маша побежала в спальню и, закрыв дверь, полезла за своими листочками. Руки так сильно тряслись, что писать было тяжело.

Она буквально видела, как Василий сидит за столом, поглощает один за одним её тоненькие, ажурные блинчики и смешит её какими-то больничными байками. Уставший, но довольный – работой, учёбой, жизнью, Машей…

Сердце сжалось в какой-то сладкой тоске. «Мы, кажется, жили вместе. Мы не просто встречались». Что же случилось потом?

В коридоре раздались шаги, и Маша поспешила спрятать листочки под матрас.

– Ты что тут спряталась? – спросила Анна, бесцеремонно распахивая дверь в спальню, – Кушать подано, извольте пройти к столу!

Омлет вышел съедобным, но аппетита не было совершенно. Маша складывала его по кусочкам в рот только потому, что ничего не ела со вчерашнего вечера. Анна искоса за ней наблюдала.

– Что с тобой? Чего ты такая бледная?

– Я? Ничего…

– И Даниил сам не свой, – Анна свела на переносице свои идеальные брови, – ты его чем-то обидела?

– Я? – Маша чуть не подавилась омлетом, – Чем я могу его обидеть?

– А то ты белая и пушистая, – проворчала Анна.

– Ну, если его только задевает то, что я никак не могу вспомнить, что к нему чувствую… – пожала плечами Маша. Анна внимательно на неё посмотрела.

– Не можешь вспомнить?

– Я очень стараюсь, – призналась Маша, – но мне всё время что-то мешает… Эта история с университетом, работой, то, что он поменял мою одежду на свой вкус… Мне, кажется, теперь не нравится такое отношение.

Анна неожиданно изменилась в лице.

– Знаешь что, – она резко поднялась и начала собирать тарелки в стопку, – да за такое отношение ко мне, за его обожание, я бы всё отдала!

Осознав, что она ляпнула, Анна поднесла руку ко рту.

– Ты… – начала Маша.

– Не его! Просто за обожание! – она схватила посуду и бросилась к раковине, – Всем женщинам хочется быть любимыми, правда же?

Маше оставалось только буравить её спину удивлённым взглядом. Она сильно сомневалась, что Анна оговорилась.

***

Анна до самого прихода Даниила пряталась от Маши на кухне и старательно её игнорировала. Маше это было на руку – появилось время перечитать свои записи и всё обдумать.

С одной стороны, было её прошлое. Она росла, гуляла с подругой, пережила развод родителей, встретила хорошего парня, стала с ним вместе жить…

С другой стороны, было её настоящее – она не работала, ничем не занималась, только пыталась угодить мужу… У неё была подруга Анна, которая, кажется, была к её мужу более неравнодушна, чем она сама.

Прошлое интриговало, настоящее – удручало. А то, что было между ними – пугало. Что должно было произойти, что от жизни, которая складывалась вполне естественным образом, она перешла к тому, что было сейчас? Несмотря на всю благодарность, которую она испытывала к Даниилу, она не могла поверить в то, что жизнь с ним полностью её устраивала. Скорее всего, он чего-то недоговаривал – возможно, боялся травмировать её психику, которая сейчас была неустойчивой.

«А правда ли это? Откуда он это узнал – от врача? Когда я была в больнице? Даниил сказал, что мы заезжали сразу после сотрясения, но я вообще этого не помню… С тех пор прошло уже недели две или даже больше. Почему мы не поехали на повторный осмотр? Нужно будет спросить у него, когда он вернётся», – решив это, Маша поняла, что у неё есть два варианта объяснения всему происходящему. Первый заключался в том, что Даниил, пользуясь случаем, решил слегка изменить супругу под себя. Этот вариант был неприятным, но оставлял слабую надежду на то, что Машина жизнь не была такой тоскливой, как он описал. Сценарии второго варианта варьировались от спецслужб и программ удаления памяти до вялотекущей шизофрении. Или любого психического заболевания, подходящего под описание – не особо-то Маша и разбиралась. Этот вариант был ещё более неприятным, поэтому Маша расстроилась и решила ещё раз перечитать воспоминания о соседе. «Может, это был один из тех бывших, с кем ты мысленно не можешь порвать связь? Жаль, не у кого спросить…».

К вечеру Маше уже не терпелось поговорить с Даниилом, запланировать поход ко врачу или хотя бы получить ответы на какие-то из своих вопросов. Он пришёл не слишком поздно, обменялся парой слов с Анной, и та выскользнула за дверь, не встречаясь с Машей взглядом.

– Прекрасная дама меня встречает? – глаза мужа вспыхнули радостью, когда он увидел Машу у порога. Ей даже стало стыдно за неискренность своих порывов. Впрочем, когда он взял её за руку и потянул к себе в объятья, напористо целуя, она быстро передумала. Она отстранилась – мягко, но неловко.

– Пойдём ужинать.

Даниил нехотя повиновался.

– Ты вспомнила что-то? – спросил он, когда чуть позже они расположились на диване. В руках у Даниила был неизменный томик стихов.

– Нет, я как раз хотела спросить… Когда мы поедем ко врачу?

Даниил сжал губы в линию.

– Я слежу за этим, можешь не беспокоиться.

– Я понимаю, что следишь, – Маша неловко сцепила руки в замок, – но я ведь тоже хочу знать.

– Вот, значит, к чему всё это, – в голосе Даниила сквозило раздражение, он резким движением отложил томик стихов, – ты соизволила провести со мной вечер, только чтобы задавать провоцирующие вопросы?

– Какие провоцирующие вопросы? На что провоцирующие?

– Скажи, я вообще тебе интересен? Могла бы спросить, где я был весь день, устал ли я? Проявить хоть каплю заботы! Хотя бы поинтересоваться, как у меня дела! – Даниил звучал неестественно эмоционально. Вена на его красивой, длинной шее неприятно вздулась.

– К..как дела? – глупо спросила Маша. Даниил сделал несколько глубоких вдохов и посмотрел на неё с разочарованием.

– Я понимаю, что тебе тяжело сближаться с людьми, но я тоже не бесчувственный, Мария.

Она опустила глаза, раздираемая противоречивыми чувствами. С одной стороны, она прекрасно понимала, что для него вся эта ситуация не была приятной. А с другой стороны, она начинала чувствовать некоторое раздражение. Как он мог что-то от неё требовать? Неужели он не видел, как ей тяжело? Неужели он не мог называть её просто «Маша», а не «Мария»? Её уже начинало тошнить от собственного имени!

Даниил откинулся на спинку дивана, прикрыв лицо руками.

– Прости меня, – глухо сказал он, – мне сейчас очень тяжело. Я слишком много взял на себя и, кажется, совершил ошибку.

Его резкая смена настроения опять застала Машу врасплох.

– Взял на себя что?

– Я не могу тебе сказать, – он отнял руки от лица и посмотрел на неё, весь воплощение скорби и отчаяния, – но я чувствую себя ужасным человеком.

– Я не знаю о чём речь, – осторожно сказала Маша, – но то, что ты сделал ошибку, не значит, что ты плохой человек.

– Я так не думаю, – его голос снизился до быстрого, лихорадочного шёпота, – если откинуть всю мишуру, есть только плохое и хорошее. Разве может быть хорошее слегка плохим? А плохое немного хорошим? В этом не будет чистоты, не будет красоты. Я кажусь себе скорее плохим. Я много совершал неоднозначного – разве неоднозначное может быть хорошим?

– Я… – Маша не могла найти нужных слов, но оказалось, что ответ ему и не нужен.

– Я гнию, Мария, гнию изнутри, – скривив рот, произнёс Даниил, – нас всех точат черви злобы. Но не тебя. Ты прекрасна, я недостоин тебя. Нет, не спорь, – он предупреждающе поднял руку, – я знаю, что ты уйдёшь. Так свет покидает тёмные участки леса – устаёт бороться со сплетёнными, корявыми ветвями. Ты уйдёшь, и мне не останется ничего в этой жизни, лишь пустота…

Он снова уронил голову на руки и замер в этой скорбной позе.

– Я никуда не собираюсь, – прошептала Маша, чувствуя, что должна помочь ему, найти слова утешения. Она осторожно дотянулась до его руки.

Она постарается, очень сильно постарается и воскресит свои чувства к нему.

## Глава 4

Она снова была в этой комнате из сна, смотрела в окно, на узоры мороза на стекле и ждала. Стояла абсолютная тишина, какая бывает только зимой. Она обволакивала всю комнату, два книжных шкафа по бокам окна, торшер с желтоватым тканевым абажуром, который сейчас был единственным источником света. Он стоял между двух уютных кресел, а перед ними примостился журнальный столик, на котором лежала раскрытая книга.

Она кого-то ждала, и он, судя по всему, задерживался. На стене тихо тикали часы, отмеряя минуты, считая удары её сердца.

Раздался звук открываемого замка, и она развернулась к окну спиной, оперлась на подоконник. С лёгкой полуулыбкой, она прислушивалась к звукам, которыми наполнилась квартира: шуму воды в кране, стуку шагов и, наконец, крику:

– Машка! Мышка, где ты спряталась? Ты вообще дома?

Она улыбнулась, прикусив губу, чтобы не засмеяться вслух. Она, конечно, не пряталась, но и помогать в поисках не собиралась. Она слушала, как он пошёл на кухню, кажется, поставил кипятиться чайник, заглянул в спальню и, наконец, приблизился к двери её убежища.

– Ну всё, Мышь, если ты дома, то только здесь!

Дверь распахнулась, и он зашёл в комнату. Красивый, как всегда, как и в тот день, когда они впервые признались друг другу в любви. Только волосы стали ещё длиннее – светлые, волнистые, они спускались почти до плеч. Маша всегда думала, что с такой причёской нужно быть рокером, а не врачом. Щёки раскраснелись от мороза, серые глаза горели шкодливым огнём, как у мальчишки.

– Попалась, вредная Мышь, – протянул он, медленно к ней приближаясь.

– Вообще-то, я не пряталась! – сообщила она, борясь с желанием рассмеяться. Он излучал какую-то невозможную энергию, с этими своими хитрыми глазами и кошачьей походкой.

– Дааа? А почему не прибежала встречать? – удивление и возмущение в его голосе были настолько искренним, что она не выдержала, засмеялась и сама преодолела оставшееся расстояние между ними, обхватила его за шею. Пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо.

– Так-то лучше, – прошептал он, склоняясь к её губам и захватывая их в свой плен, – я так скучал, Мышь, – пробормотал он, на секунду оторвавшись, – больше никуда от тебя не уеду.

И они растворились в этом поцелуе, ощущениях, касаниях. Он подхватил её на руки, и они упали на кресло. Она запустила руки в его волосы, и он почти мурлыкал, как самый настоящий кот, а потом решил почтить своим вниманием её шею, ключицу, ложбинку между грудей. Возможно, они бы на этом не остановились и продолжили доказывать друг другу, кто больше скучал, но на кухне требовательно засвистел чайник, и пришлось бежать, выключать его, потом разливать чай, греть ужин, спорить, кто будет мыть посуду.

– Кстати, я что-то тебе привёз, – сообщил он после третьей чашки. Он всегда пил огромное количество чая, вприкуску с конфетами. Он сходил в коридор к сумке и вернулся, неся в руках небольшую шкатулку.

– Ооо, какая красота! – она приняла вещицу у него из рук и стала с восхищением разглядывать. Шкатулка была довольно простой, из матового темного дерева, с врезным латунным замочком, – У меня нет слов! Она идеальная! – она поставила шкатулку на стол и потянулась, чтобы снова поцеловать его, но он увернулся.

– Во-первых, да, идеальна, ведь её дарю тебе я! – он слегка надулся, за что моментально был окрещен «индюком», – Во-вторых, держи ключ и слушай меня внимательно.

Маша сложила руки на коленях, изобразив послушание.

– Эта шкатулка принадлежала моей прабабке, – неожиданно серьёзным тоном начал говорить Василий, – поговаривали, что она – колдунья, и зачаровала эту вещицу.

– Да ну! – Маша картинно удивилась.

– Чшш, – Вася строго посмотрел на неё, приложив палец к губам, – заглянуть внутрь шкатулки может только член нашей семьи, либо другая колдунья.

– Хочешь сказать, что я колдунья? – таинственно прошептала Маша, вставляя ключик в замок и поворачивая. Крышка легко открылась.

Вася как-то тепло улыбнулся ей.

– Мышка, я хочу сказать, что предлагаю тебе стать членом моей семьи.

И пока Маша продолжала соображать, он опустился перед ней на одно колено. В шкатулке лежала всего одна вещь – кольцо. Тут уж она поняла, что к чему, и с радостным визгом бросилась к нему на шею, обнимая, целуя, не давая дышать.

– Машка, подожди, – смеясь, он пытался увернуться от неё хоть на секунду, – дай я спрошу по-человечески!

– Да считай, что я согласилась! – в итоге Маша слегка успокоилась и затихла у него в руках.

– Ты будешь моей женой? – уточнил он с лукавой улыбкой, заглядывая ей в глаза.

– Да! – она вспомнила про кольцо и протянула ему руку.

– Это кольцо тоже зачаровано: будешь любить меня вечно, – таинственно прошептал Василий, надевая его ей на палец.

– Так ты у меня тоже колдун? – в тон ему прошептала Маша, придвигаясь ближе к его лицу.

– Немножко, – он нежно коснулся её губами, прижимая к себе ещё ближе, не оставляя между ними ни миллиметра свободного пространства.

***

Маша проснулась в слезах. Она тихо плакала и не могла остановиться. Тянущее, горькое чувство тоски по упущенному поселилось у неё в груди. Это сон был слишком ярок, ей в нём было слишком хорошо. Так хорошо, что не хотелось возвращаться в эту реальность, в эту пустую, холодную квартиру, к этому мужчине, который не так её любит.

Маша начала захлёбываться слезами, поэтому села на кровати и подтянула колени к груди, пытаясь выровнять дыхание. Она боялась разбудить Даниила. Было темно, у него на руке мирно тикали часы.

Значит, они с Василием были помолвлены. Значит, они любили друг друга. При этой мысли у Маши перехватило в груди, сердце болезненно сжалось. Любили… Да он и сейчас вызывает в ней бурю эмоций! Возможно, это потому, что она вспомнила всё только до момента их помолвки – Маша знала, что ей было тогда девятнадцать, а ему двадцать один. Совсем молодые, можно сказать, юные. Она вспомнила также, что безумно его любила – с самого первого свидания, да, кажется, и до этого. Чувства были настолько сильными – до дрожи колен, до сердца, бьющегося где-то в горле – они оба нырнули в них с головой. И времени было катастрофически мало – они учились, подрабатывали, – а если времени было бы много, этого бы всё равно не хватало. Они оба поняли, что не выпутаются друг из друга, и съехались. Он позвал её замуж…

А потом что-то произошло, и они расстались. Она встретила Даниила и вышла за него. Маша зарылась пальцами в волосы. Неужели это было правдой? Как можно оправиться от таких отношений, от таких сумасшедших чувств? Как можно выйти замуж за другого, как можно выйти замуж не за него?

Может быть, она поругалась с Василием и вышла за Даниила из отчаяния? Назло? Тогда, конечно, это очень глупо. Маша посмотрела на спящего мужа, на тонкие, почти изящные черты его лица. В очередной раз ей стало его жалко. Она откинулась на подушку и закрыла лицо руками. Почему всё должно быть так сложно?

Уснуть всё-таки удалось, но утром Маша всё равно чувствовала себя разбитой. Встать с кровати не было сил, причём, скорее, моральных. Яркий диссонанс её воспоминаний и настоящего, сна и реальной жизни, давил на неё, не давая подняться. Она не спешила записать это воспоминание – знала, что оно никуда не денется. Оно яркой картинкой стояло в её голове, никуда не желая исчезать, подсвечивая убогость её нынешнего существования.

Она лежала, прибитая тоской к кровати весь день, почти не ела и не пила. Слёз не было, она просто смотрела сухими глазами в окно. Маша даже не размышляла о чём-то конкретном, мысли клубились в её голове – как облака, на которые она смотрела, периодически принимая причудливые формы, но оставаясь, по сути своей, просто бессмысленной дымкой.

О том, чтобы сблизиться с Даниилом, она больше не думала. Он и сам избегал её общества: не сидел рядом и не держал её за руку, как в первые дни в этой квартире. Он приносил ей поесть, без комментариев забирал полную тарелку обратно на кухню. Вечером он сообщил ей, что на следующий день ему нужно снова уехать по делам, и что к ней придёт Анна. Маше было всё равно.

Она ждала ночи, надеялась, что память подкинет ей ещё одно воспоминание. Что-то, что поможет ей понять… Или забыться. Но рваная дрёма не принесла никаких снов, и Маша встречала рассвет разочарованная и опустошённая. Она слышала, как пришла Анна, ушёл Даниил, регистрировала эти события, но понимала, что они её не волнуют. Люди казались статистами, а предметы – декорацией.

В самом деле, в комоде были пустые отсеки, в гардеробной – минимум вещей. Никаких безделушек, личных предметов – не было, например, косметики и кремов – Маша сомневалась, что всю жизнь умывалась мылом и красилась угольком. Квартира выглядела пустовато, без всего хлама, нужного и не очень, которым обрастают люди за годы жизни. К тому же ей слабо верилось, что она не пользовалась интернетом, телефоном, не общалась хоть с какими-то знакомыми – что бы ни говорил Даниил. Она не верила, что могла жить затворницей, она бы не вынесла этого одиночества.

Эта мысль по неясной причине взволновала её настолько, что Маша села в кровати. Она почувствовала лёгкое головокружение – голодная забастовка давала о себе знать. Медленно выбравшись из постели, она накинула постылый халат и выползла на кухню.

Анна, непривычно тихая, сидела за столом. Маша села напротив.

– Аня, – тихо позвала она. Та не откликнулась, задумчиво перемешивая сахар в чашке. Машу передёрнуло – она терпеть не могла сладкий чай.

– Аня! – получилось громко. Она подняла глаза. Выражение лица у неё было странное – такое ощущение, что её что-то мучило.

– Что случилось? – спросила Маша.

– Всё хорошо, – криво улыбнулась Аня, – у меня всё лучше всех! Наслаждаюсь своей жизнью, наполненной смыслом!

Она, судя по всему, была на грани истерики. А если учесть то, о чём она невольно обмолвилась Маше в прошлый раз, то нетрудно было сложить два и два.

– Что-то случилось у вас с Даниилом?

– Что? – вскинулась Анна, – Что у меня может случиться с Даниилом! Это у тебя с ним всё может случиться, но ты не хочешь протянуть руку и взять это!

– Аня… – Маша взглянула ей в глаза, раздумывая, стоит ли ей говорить, – Аня, я к нему ничего не чувствую.

Анна замерла, только грудь стала подниматься и опускаться чуть чаще.

– Зачем ты мне это говоришь? – прошептала она.

– Хочу, чтобы ты знала, – Маша потянулась было к её руке, но Анна резко отдёрнула свою.

– И что я должна с этой информацией делать? Помочь тебе? Только ты сама можешь себе помочь!

Маша с удивлением увидела, что Анна плачет.

– Так что произошло? Может, я могу что-то…

– Ха! Да! Ты могла бы! – она вскочила со стула, – Могла бы просто не существовать, было бы очень мило с твоей стороны!

– Я ничего не понимаю, – призналась Маша.

– Куда тебе, с твоей стукнутой головой! – Анна скривила губу, вцепившись в спинку стула, – Сидишь, глазками хлопаешь, вся такая хорошая, потерянная! Ах, я ничего к нему не чувствую, – она неприятно передразнила её голос, – какая неловкая ситуация!

Она заплакала ещё сильнее.

– Сколько крови ты ему попила! Появилась в его жизни, когда он уже успокоился, мучаешь его…

– Аня, – Маша тоже встала, – я же не помню…

– Конечно, плюнула и забыла! Нашла себе другого, а он…

Повисла тишина. Маша застыла, глядя на тяжело дышащую подругу широко распахнутыми глазами.

– Другого… кого?

– Я…я сболтнула лишнего, – пробормотала Анна, отводя взгляд.

– Кого другого? – Маша повысила голос, – как его зовут?

– Я просто так это сказала, чтобы тебя задеть!

– Просто скажи мне имя! Скажи мне, как его зовут! – она сорвалась на крик, руки непроизвольно сжались в кулаки.

Анна не отрывала от неё глаз.

– Я не могу… – прошептала она, – Я обещала…

– Я сама тебе скажу, – Маша сделала шаг вперёд, – Василий.

Имя повисло между ними. Анна рухнула на стул, прикрыв лицо руками.

– Ты вспомнила, да? – прошептала она, – Тогда это всё бесполезно, нужно ему сказать…

– Что сказать?

Анна подняла на неё взгляд, умоляющий, отчаянный.

– Я обещала…

– Что обещала? Господи! – Маша прижала ладони к глазам, – Это невозможно!

Анна вдруг вскочила.

– Мне, пожалуй, пора, – она ринулась в сторону выхода, – Даниил скоро придёт, так что…

– Подожди! – Маше удалось схватить её за руку у порога. Анна обернулась.

– Не надо, не заставляй меня, – прошептала она.

– Аня, что нужно ему сказать? Зачем? – как можно мягче спросила Маша, заглядывая ей в глаза. Она чувствовала, что руки Анны дрожат.

– Попроси его показать штамп в паспорте, – внезапно прошептала она и, пользуясь тем, что Маша замерла от неожиданности, выбежала из квартиры, хлопнув дверью. Маша дёрнула ручку. Закрыто! Она уткнулась головой в дверь, выравнивания дыхание.

«Что это вообще сейчас было?»

## Глава 5

Бывает так, что какие-то очевидные вещи не приходят в голову сразу. Ты мысленно регистрируешь факты, замечаешь несостыковки, но до поры до времени не думаешь об этом. Но однажды пазл в голове складывается без твоего участия. И вот ты стоишь, уткнувшись лбом в дверь, и в голове возникает вопрос: «А где, собственно, ключи? Меня что, запирают?»

Маша облазила всю квартиру в поисках ключей. Безрезультатно. Ничего, чем можно было бы вскрыть замок – хотя она и не представляла, как это делается – тоже не было. Смысла своих действий Маша не понимала. Но теперь она была точно уверена, что муж от неё что-то скрывал. Что там сказала Аня? Штамп в паспорте?

Даниил пришёл довольно быстро, взвинченный, недовольный.

– Анна ушла?

– Ушла, – Маша скрестила руки на груди, стоя на пороге спальни.

– Ты явно хочешь мне что-то сказать, – Даниил разулся, снял пальто, аккуратно повесил его на крючок, – одну минуту.

Маша ушла в спальню, зная, что он не будет разговаривать, пока не помоет руки. Она выглянула в окно. Ещё было светло – около полудня. По Машиным подсчётам, март приближался к концу, но весна всё никак не могла начаться. Зиме не сообщили, что её время прошло, поэтому она вовсю старалась, наметая сугробы – тщетная работа! Солнце всё равно превратит весь снег в лужи…

– Я готов разговаривать, – Даниил вошёл в спальню, присел на край кровати.

– Да, – Маша нервно скрестила руки на груди, – а ты… Можешь показать мне свой паспорт?

– Что ещё за глупости? Зачем тебе? – лицо Даниила было непроницаемым.

– Я хотела… В общем, хотела посмотреть на штамп… Ну, который о браке. Знаешь, может, вспомню что-то…

– Ты что, мне не доверяешь?

Даниил смотрел на неё не мигая. Глядя в его тревожно-светлые глаза, Маша поняла, что она и вправду ему не доверяет. Ей было неуютно. Ей было неприятно. Ей было страшно. Даниил не просто скрывал от неё какие-то детали. Он скрывал от неё самое главное.

– Я хочу просто посмотреть, – выдавила она.

– Это ни к чему.

– И это всё? – Маша прикусила губу, – Я же просто хочу…

– Совершенно не важно, чего ты хочешь, а чего не хочешь, – Даниил пожал плечами, разглаживая несуществующую складку на брюках, – конечно, я говорю про эту ситуацию.

– А мне кажется, что не только про неё, – прошептала Маша, – ты решил переделать меня под себя, пользуясь моей амнезией…

– Какие глупости, – он скривил рот.

– Ты хочешь себе покорную жену, которая будет тебя слушаться…

– Ты и так такой была, – в его голосе сквозила непривычная, неуловимая эмоция.

– Это не правда, – его слова укололи её сильнее, чем она ожидала, – я никогда не…

– Покорная, послушная, ничего сама не решающая паразитка, – он окинул её безразличным взглядом.

Маша задохнулась, почувствовала, как у неё затряслась губа. Она совсем не ожидала от него таких слов. Это было слишком.

– Ты врешь, – сипло сказала она, – я помню, что я была другой!

Трясущимися руками, не отдавая себе отчёт в том, что она делает, лишь движимая желанием доказать Даниилу, что он был не прав, она вытащила свои листы из-под матраса, кинула ему в руки.

– Вот! Посмотри!

Он беглым взглядом просмотрел её записи, сжал так, что на бумаге остались заломы.

– Кто тебе сказал, что нужно записывать каждую свою буйную фантазию? Ты всё испортишь!

– Это не фантазии! Это мои воспоминания!

– Какие глупости, – Даниил скривился, – думаешь, за тобой стояла очередь из парней? Да я, можно сказать, подобрал тебя!

– Зачем ты так говоришь? – почти плакала Маша, – Это слишком жестоко!

– Затем, что ты должна смотреть правде в глаза – ты никому не была нужна, даже собственной матери.

– Замолчи! Это не правда, замолчи!

– И отцу было на тебя плевать, – Даниил не отрывал взгляда от её лица, упиваясь её унижением, – всем на свете было плевать. И только я увидел в тебе родственную душу. Мы с тобой связаны подобным горем, мы оба – сироты в этой жизни, одинокие, неприкаянные… Ты не могла быть с кем-то другим!

– Я… – Маша судорожно вдыхала воздух, – Я тебе не верю!

– Мария, Мария, – Даниил разочарованно покачал головой, – твой врач не рекомендует тебе заселять голову ложными воспоминаниями.

Медленно, со смаком, он разорвал все её листы на мелкие кусочки. Маша опустила руки. Она смотрела в его перекошенное лицо и не могла понять, почему вышла за него замуж. Ничего в этом человеке её не привлекало – ни единой черты во внешности. Густые брови казались слишком кустистыми, мягкий рот – безвольным и капризным, глаза – пустыми и бездушными. Всё в его характере было ей чуждо – лицемерная интеллигентность и показная правильность, презрительная жеманность и бесконечное чувство собственного превосходства.

Она не помнила, почему вышла за него замуж. Она понимала, что ей нужно уходить. Бежать, спасаться, пока она не потеряла себя, пока он не подавил её окончательно.

– Мы не были ни у какого врача, – сказала она, с трудом сдерживая дрожь в голосе, – ведь так?

– Браво, – он даже пару раз хлопнул в ладоши, – какой отборный бред ты сейчас несёшь.

– Раз это бред, – Маша приблизилась к нему, – покажи мне штамп в паспорте!

– Отойди от меня.

– Покажи свидетельство о браке, – она сделала ещё один шаг, – покажи его мне!

Всё с тем же непроницаемым выражением он грубо схватил её за руку, притянул её к своему лицу.

– Ты не смеешь от меня ничего требовать, – он резко дёрнул её на себя, так, что она неловко повалилась на кровать. Мушки – давние знакомые – заполонили собой пространство.

Даниил встал, вышел из спальни, хлопнув дверью. Маша не шевелилась, у неё не было на это сил. Лёжа лицом в покрывало, она беззвучно плакала.

***

– Мышка, не переживай, ну, подумаешь, день рождения Сашиной девушки, ты же там почти всех знаешь! – они сидели в машине около дома именинницы, и Маша нервно теребила подол своего платья, пытаясь набраться смелости.

– Говоришь, что всех знаю, а сам даже не можешь запомнить имя именинницы! Девушки своего друга!

– Каюсь, грешен! – засмеялся Василий, – Просто она выглядит точь-в-точь как его бывшая, я боюсь перепутать. Хотя, как звали ту, я тоже не помню…

– Вася, они вообще разные! Новенькая, Диана – голубоглазая блондинка, а бывшая, Даша – русая. Глаза не помню у неё какие…

– Слушай, моя невнимательность играет мне на руку! – Вася поиграл бровями и слегка склонился к ней.

– Каким же образом?

– Доказывает то, что я смотрю только на тебя, – он жарко прошептал это ей прямо в ухо, и она покрылась мурашками. Вся. Сразу.

– Не будь мы в машине… – Маша игриво запустила руку ему под джемпер, поглаживая живот, широкую грудь. Вася не остался равнодушен.

– Хорошо, что мы припарковались далеко от чужих глаз.

Он резко отодвинул кресло и потянул Машу на себя. Она со смехом забралась на него и обхватила руками за шею, вглядываясь в лицо.

– Что смотришь? Красивый? – мурлыкнул он, кладя ладони ей на поясницу, припадая к её груди, целуя каждый миллиметр кожи, что был виден из-под платья, рванув вырез вниз, когда ему этого стало мало.

– Очень, – простонала она и потянулась к его губам, желая их, его, не думая больше ни о чём. Он прижал её к себе невыносимо близко, почти больно, так необходимо, целовал, мучил её губы, срывая с них всё новые стоны, выбрасывая её за грань…

На день рождения они опоздали.

– Зато ты перестала волноваться, – смеялся Василий, пытаясь найти на заднем сиденье предметы белья, необходимые Маше.

– Теперь я волнуюсь, что все поймут, почему мы опоздали!

– Люди подозревают, что мы занимаемся сексом, мы уже давно вместе, Мария! – Вася укоризненно покачал у неё перед лицом пальцем, что могло выглядеть даже строго, если бы на пальце не висели её трусы.

Маша покраснела до горящих щёк и выхватила у него недостающий предмет одежды.

Он только смеялся и блестел своими глазами.

– Мышка, мы вообще-то опаздываем, можешь разбираться с трусами побыстрее?!

– Вася, ты невозможный!

Они вышли из машины и добежали до подъезда, потом вспомнили, что подарок забыли в машине, и побежали обратно. «Главное, что трусы не забыли», – прокомментировал ситуацию Василий, за что получил тычок в ребро.

– Поздравляем тебя, Дарина! – радостно сказал Василий, когда они наконец добрались до квартиры.

– Диана, – шикнула Маша.

– Ах, да, я так и сказал, Диана!

В итоге, конечно, Вася оказался прав, потому что после горячих приключений в машине её мало волновали незнакомые люди. Она прекрасно проводила время в обществе Богдана – ещё одного давнего Васиного друга – и его девушки, пока Василий пошёл знакомиться со всеми, с кем не был знаком. Когда Саша поднялся сказать тост, Вася с Машей оказались на разных концах комнаты.

– Друзья! Все, кто тут собрался – близкие нам люди, и мы рады разделить с вами этот двойной, даже тройной праздник! – Саша сиял как новенькая монета, – Дело в том, что мы с Дианой женимся, и у нас будет ребёнок!

– Ура! – приложив ладони раструбом ко рту, прогудел Богдан. Маша вздрогнула и нашла глазами Василия. Он смотрел на неё и тоже не улыбался.

***

Маша с трудом разлепила глаза, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. Возвращаться в реальность было всё тяжелее. Она села на край кровати, свесила голову, тупо рассматривая узор ковролина. Снова Василий. А ещё его друзья – со школы. Кажется, Саша женился на пару лет позже них. Если верить словам Даниила, то она за ним замужем уже пять лет. Значит, вместе должны быть лет шесть. Значит, этому воспоминанию должно быть не меньше семи? Сколько ей тогда было? Двадцать, двадцать один?

Она никак не могла понять, почему они с Василием расстались – выходит, даже развелись. Она не могла вспомнить никаких крупных ссор или проблем. Разве что…

Маша поднесла руку ко рту. А вдруг с ним что-то случилось? Ей не хотелось об этом думать, но это был вероятный вариант.

С ним случилось непоправимое (нет, она не будет называть вещи своими именами!), и она, в попытке справиться с горем, начала отношения с Даниилом? Как там сказала Анна: «Появилась в его жизни, когда он уже успокоился, мучаешь его…!». Маша уронила руку.

Всё сходилось. Неразделённая любовь, обида объясняют все его жестокие слова, но… Но не оправдывают. Он не должен был на ней отыгрываться, пользоваться её беспомощностью.

Ей в любом случае нужно было выбираться. Но как это сделать, если она фактически была заперта в квартире?

Даниил заглянул в комнату, прервав истеричное метание мыслей в её голове.

– Проснулась, спящая красавица? – он, видимо, уже переключился на другое настроение.

Завидев его, Маша села на кровать и подтянула ноги к груди.

– Ну, что ты, Мария, – он, по обыкновению, присел рядом с ней, – успокоилась?

Он потянулся стереть запоздалую слезу с её щеки, но она отшатнулась.

– Не нужно от меня шарахаться, – нахмурился он, – ты же моя жена.

Он провёл тыльной стороной ладони по её щеке, шее, ключице. Маша не сдержала дрожи.

– Такие огромные, испуганные глаза, – прошептал Даниил, наклоняясь к ней чуть ниже, – я думал, что за ними скрыта тонкая душа, способная меня понять. Но ты всё время только рвёшься непонятно куда, не обращая на меня внимания. Что у тебя на уме, Мария?

Она попыталась от него отодвинуться, но упёрлась спиной в изголовье кровати. Даниил мягко засмеялся.

– Дрожишь, боишься меня. Ничего не понимаешь – если бы понимала, уже что-то бы предприняла, верно? – его рука продолжила оглаживать её, невесомо касаясь груди, рёбер.

– Даниил, пожалуйста, – прошептала она.

– Опять «пожалуйста», – он слегка сморщил изящный нос, – как же тебе объяснить, Мария? Ты уже отказала мне недавно. За тобой должок.

Его рука дошла до её бедра и остановилась.

– Ты же не хочешь меня обидеть, правда?

Маша прерывисто вздохнула, не в силах отвести от него взгляд. Она поняла, что было не так. Он её не любил. В его глазах было что угодно, но не любовь.

– Но, я хорошо воспитан, – он поднялся, – и знаю, что дамам нужна романтика. Так что, надевай то платье, причешись. Мы поедем в ресторан.

Он покинул комнату, оставляя Машу в состоянии, близком к помешательству. Она почувствовала, как опустились, опали её плечи, и вся согнулась. Слёзы потекли по лицу, капали ей на колени.

Почему ей было так страшно? Он ведь фактически не трогал её – лёгкие касания пальцев, тихие слова. Но всё равно её трясло, трясло до такой степени, что она вся ходила ходуном.

Она не хотела ехать ни в какой ресторан, но… Но это был её шанс.

***

– К сожалению, ты и правда красива, – задумчиво сказал Даниил, когда она вышла на кухню, одетая в платье цвета тёмного вина, с собранными в аккуратный пучок волосами. Она не старалась выглядеть привлекательно, но знала, что светлые пряди, выбившиеся из причёски, красиво обрамляли её лицо.

– Вот, держи, – Даниил протянул ей овальную шкатулку, завернутую в бархатный мешок, – это косметика моей матери. Приведи себя в порядок.

Маша молча взяла шкатулку у него из рук и вернулась к зеркалу в гардеробной. Она осторожно извлекла глянцевую, кокетливую вещицу из мешочка. У её матери была точно такая же, и в детстве она готова была душу продать за то, чтобы заглянуть внутрь. Каждый ярус скрывал свои секреты – румяна, тени, тушь. Сейчас же всё таинственное очарование этого набора поблекло – тени были ярких, почти вульгарных оттенков, помада прогоркла от старости, а тушь иссохла. «Он нездоров, раз хочет, чтобы я использовала косметику его матери», – отстранённо думала Маша, кое-как пытаясь сделать макияж. Она уже почти закончила, когда Даниил подошёл к ней сзади.

– На вид такая чистая, точно ангел, обладающий тайным знанием, – нежно прошептал он ей в ухо, – я думал, что не переживу, если ты меня бросишь, а теперь… – он невесомо коснулся её плеч, – Как же ты мне мешаешь, как ты давишь на меня. Так похожа на неё и, всё же, совсем другая.

В правой руке у него был широкий платок, он ухватился за свисающий конец, растянув ткань перед ней.

– Не хочу, чтобы ты знала, куда мы едем, пусть это будет для тебя сюрпризом.

Маша не шевелилась, даже почти не дышала. Она боялась, что он передумает, оставит её дома, и тогда она не выберется из этой квартиры. Она не могла объяснить себе, что происходит, у неё попросту не хватало на это времени в череде, чехарде событий и воспоминаний. Но внутри неё горели красные лампочки тревоги, и она знала, что сегодня попытается сбежать.

– Я ведь прервал все свои планы, решил: вдруг оно того стоит? Поставил всё на тебя – и всё проиграл, – продолжал тем временем Даниил, – как жаль, что я потерял столько времени.

Он поднял платок выше и завязал ей глаза. За руку вывел её к порогу, галантно надел пальто. Лишённая зрения, Маша неустойчиво держалась на ногах, практически повиснув на Данииле, когда они выходили из квартиры.

На улице пахло весной. Каким-то особым запахом жжёных листьев, окрыляющим, отравляющим.

– Осторожно, любовь моя, – Даниил помог ей забраться в машину, – не запачкай платье.

Маша ехала привалившись головой к стеклу. Платок немного сбился в сторону, позволяя ей видеть небольшой треугольник дороги впереди себя. Это не сильно помогало – на улице уже темнело, и она видела только столбики дорожных заграждений. Наконец, вдали показалось здание – дубовый сруб, находящийся на опушке небольшой рощи.

Даниил оставил машину поодаль от ресторана и ближайшего фонаря. Он милостиво выпустил её из машины и снял повязку с глаз. Маша украдкой поглядывала по сторонам, чувствуя, как в неудобных туфлях на гигантском каблуке стынут лодыжки.

– Мы зайдём с чёрного входа, – сообщил ей Даниил, – я снял нам отдельный кабинет.

Внутри было очень красиво, даже скованная ужасом, Маша не могла этого не отметить. Их стол стоял у окна с прекрасным видом на молодые сосны. «Из сосен когда-то делали погребальные костры», – тоскливо думала Маша, забывая реагировать на реплики Даниила.

Он был странным – много говорил, глаза блестели. Им подали вино, и он прочитал ей небольшую лекцию о правильном хранении и распитии «этого благородного напитка». Ей казалось, что он бредил. Ей казалось нереальным, что он может говорить о таких обычных вещах, вести с ней эти беседы, совсем не замечая, как каждое его слово, даже самое безобидное, пускает по её венам стылый ужас.

– У меня есть тост, – сказал Даниил, когда покончил с заказанными блюдами. Он поднял бокал, – я хочу выпить за разбитые надежды и за роковые ошибки. Хочу выпить за прощение и за возмездие. Хочу выпить за всё, чего ты достойна и всё, чего не стоишь. И, наконец, я поднимаю этот бокал за долги и расплату.

И если не навек надежды рок унес,


Они в груди моей проснутся,


И если есть в очах застывших капля слез -


Они растают и прольются [2]

Маша молча смотрела на него, чувствуя, как внутри сжимается тугой узел. Несмотря на витиеватость фраз, свою мысль он выразил более чем ясно. За ней должок.

– Байрон, – пояснил Даниил, пригубив вина, – надеюсь, сегодняшний вечер воскресит разбитые надежды. Так выпей же со мной!

Непослушными пальцами Маша обхватила ножку бокала и поднесла его ко рту. Что же ей делать? Что делать? Она обвела взглядом их небольшой кабинет. Как же ей выбраться? Сходить в уборную? Он же не станет идти с ней? Или станет?

– Но я вижу, ты смотришь на дверь, не терпится попасть домой, моя молчаливая и загадочная дама? – Даниил улыбнулся и жестом подозвал официанта, – Мне, честно говоря, тоже – рассчитайте нас!

Он не отпускал её от себя ни на секунду, не давая возможности убежать или показать персоналу, что ей нужна помощь. Они уже направлялись к машине, когда Машу окликнули. Она резко обернулась и увидела, что к ним приближается какой-то мужчина.

– Маша, – взволнованно выдохнул он, хватая её за руку, – Маша, господи, мы все так волновались! Ты в порядке? – он крепко её обнял. Даниил кашлянул.

– Простите, любезный, не могли бы вы отпустить мою жену?

– Жену? – мужчина отстранился и заглянул Маше в лицо. Она слегка покачала головой, внимательно его разглядывая. Он поправился, оброс щетиной.

– Богдан, – выдохнула она, но он не услышал.

– Маша, ты что, с этим? – он указал пальцем на Даниила, и его лицо перекосилось, – Ты просто сбежала с другим? Бросила Васю, а сама развлекаешься? – его голос становился всё громче и громче.

– Я…

– Ты не представляешь, через что он прошёл! А ты милуешься в ресторане с другим мужиком! Тьфу, какая же ты дрянь! – мужчина сплюнул ей прямо на туфли. Маша стояла белая, как полотно. Он крикнул ещё что-то напоследок и, развернувшись, ушёл, почти побежал от ресторана. Даниил о чём-то её спрашивал. Она смотрела прямо перед собой, не обращая на него внимания. Вася жив. Она его бросила. Бросила и сбежала с другим. Сердце снова тоскливо сжалось, сдавливая грудную клетку, перекрывая дыхание. Недостающая деталь нашлась – всё встало на свои места. Она не могла, не могла его бросить, не могла.

– Мария, пойдём, – Даниил взял её под локоток и подтолкнул в сторону машины, – он тебя с кем-то перепутал.

– Он назвал меня по имени.

– Мало ли, Мария – не редкое имя. Пойдём скорее в машину.

– Он знает меня, – Маша вырвала руку у Даниила и отступила на шаг назад, – а я знаю его.

– Мария, не глупи, – Даниил нахмурился. Он схватил её за рукав пальто, но она выскользнула из него, резко развернулась и побежала в ту сторону, куда ушёл Богдан. Если бы только она соображала быстрее! Туфли скользили на заиндевелой дорожке, длинное платье путалось в ногах. Она видела впереди его фигуру. Слишком далеко.

– Стой! – крикнула она изо всех сил, – Стой! Подожди!

Ей показалось, что он замер, обернулся. Сзади что-то кричал Даниил, но она упорно продолжала бежать.

– Помоги мне! – крикнула она из последних сил, задыхаясь от бега, борьбы с платьем, туфлями, задыхаясь от эмоций. Мужчина торопливо пошёл в её направлении, но Даниил был ближе. Он буквально набросился на неё сзади, схватил, прижал к себе так, что она не могла пошевелиться, и потащил в сторону машины.

– Такая же, как все женщины, – прошипел он, задыхаясь от усилий, – бестолковая, беспокойная…

– Твоя мать тоже была женщиной, – крикнула Маша, вырываясь из его рук.

– Не смей говорить о моей матери!

Его пощёчина была такой сильной, что Маша, оглушённая, упала на кучу прошлогодних листьев, обнажённых растаявшим снегом. Перед глазами поплыли круги. Сил сопротивляться больше не было. Она ждала, что Даниил её схватит, потащит, но, неожиданно мягко, ей помогли принять сидячее положение.

– Маша, Маша! – звал её Богдан, – Маша, ты в порядке?

– Я, – она прошептала непослушными губами, – нормально.

Очевидно, она врала, так как после этого её утянуло во тьму.

## Глава 6

– Екатерина Игоревна, ну отпустите меня, пожалуйста, я отработаю потом без выходных!

Женщина, названная Екатериной Игоревной, безразлично взглянула на молоденькую медсестру, стоящую перед ней. День ещё только начался, но уже, как обычно, все от неё что-то хотели. Это было обычным делом – она заведовала отделением неврологии в городской больнице, и хотели от неё всегда и все – начальство, персонал, пациенты. Другого человека такое давление могло сломать – но не её. Нервы – канаты, характер – кремень, сердце – камень.

Екатерина Игоревна отложила в сторону ручку и подперла подбородок рукой.

– Ну?

– Что "ну"? – растерялась медсестра.

– Жду полную трагизма историю, из-за которой я должна тебя завтра отпустить.

– У меня бабушка умерла, – прошептала девушка.

– У тебя их сколько? Мне кажется, эта уже четвёртая. Либо одна и та же периодически воскресает.

Медсестра густо покраснела.

– У вас… х… хорошая память, – заикаясь выговорила она.

– Не жалуюсь, – фыркнула Екатерина Игоревна, – а вот тебе хочу задать вопрос – ты что, в детском саду? Или в школе?

– Не поняла…

– Глупые отговорки, прогулы, опоздания – мне кажется, ты считаешь, что тебе всё сойдёт с рук – пожурят и отпустят. Но нет. Я предупреждаю: вопрос о твоём увольнении открыт.

– Жёстко ты её, Катерина – в дверь, пропустив плачущую девицу, заглянул давний приятель и коллега Катерины, Михаил Петрович. Он заведовал детской урологией, и причина, по которой он к ней пришёл, могла быть только одна.

– Да ладно, – она приветственно махнула рукой, – чисто случайно услышала вчера, что она хочет попасть на какой-то концерт, не знает, как слинять… Да не важно, это, садись. Что-то случилось?

Михаил Петрович зашёл в кабинет и грузно опустился на стул.

– Пока добрался до твоего отделения, взопрел, – сообщил он ей, отдуваясь.

– И что же заставило тебя идти ко мне так далеко? – улыбнулась она, складывая руки на груди.

– Один деликатный вопрос, – он мялся, не зная как начать.

Катерина подняла брови, краем сознания понимая, что её опасения оправдываются.

– Я, откровенно говоря, пришёл к тебе, как к матери…

– Ну? – поторопила она его.

– В общем, сына твоего я отправил в принудительный отпуск.

Катерина поджала губы. Что ж, это было ожидаемо.

– Всё так плохо? – ровным голосом спросила она, под столом сжимая руки до белых костяшек.

Михаил Петрович поморщился, словно ему совсем не хотелось об этом говорить.

– Думаю, ему нужна какая-то помощь. Прости.

– Ничего, – Катерина на секунду прикрыла глаза, – давно пора было вмешаться.

– Ситуация неоднозначная.

– Да, – согласилась она, – я не хотела лезть.

– Понимаю, – он поднялся, – я, пожалуй, пойду?

Она была намного младше его – всего сорок девять, да и занимала руководящую должность не так долго, как он, но что-то было в её осанке, взгляде тёмных глаз, что заставляло его нервничать и отпрашиваться.

– Да, конечно, – она слегка подняла уголки губ и тихо добавила, – спасибо.

Когда он, наконец, покинул её кабинет, она закрылась на замок. Подойдя к окну, распахнула старую, деревянную раму и сделала глубокий вдох. Морозный ещё мартовский воздух немного прояснил сознание. Вот она, её ахиллесова пята – дорогой сыночек. Рукой Катерина дотянулась до кармана, достала пачку сигарет, закурила. Нельзя было, конечно, курить в отделении, но не зря же она рвала жилы ради этой должности!

Она горько усмехнулась своим мыслям. Конечно, именно для того, чтобы как маленькая девочка запираться и паниковать. «Вот тебе и нервы-канаты, тьфу».

Нужно было сразу бежать к сыну – как только всё это произошло. Но она ограничилась телефонным звонком – посоветовала собраться и верить в лучшее. Какая же банальщина. Но что она может сказать человеку в такой ситуации? Пусть даже и самому близкому. Конечно, всё наладится, так или иначе.

Когда ей было тридцать – как ему сейчас, она уже два года как осталась без мужа. Всегда всё делала раньше всех – вышла замуж, родила, овдовела. Но справилась, наладила жизнь, вырастила хорошего, приятного человека. Ей не в чем было себя упрекнуть. Кроме одного. Но о той истории она сейчас думать не будет.

Сигарета привычно тлела в руках, никотин активизировал синапсы в мозгу, прочищал мысли. Уж она-то знала, как работают людские мозги. Только вот найти в своём собственном органе участки, отвечающие за эмпатию, было тяжело. Но она это сделает. В конце концов, она мать. И она нужна своему ребёнку.

***

Конечно, она доработала до конца смены – сказала себе, что ответственная, но сама безумно боялась увидеть сына расклеившимся. Он всегда был таким весёлым, спокойным ребёнком – ноль хлопот. Идеальный вариант для вдовы-карьеристки. Когда погиб его отец, он стойко держался, только иногда она заставала его в странно-задумчивом настроении. Она так и не решилась с ним об этом поговорить – боялась увидеть его слëзы. Боялась, что он увидит её. Вроде бы, сын что-то обсуждал с дедом – еë отцом. По крайней мере, он не казался ей чересчур страдающим, и она разрешила себе больше не касаться этой темы.

К его дому она подъехала уже вечером. Вышла из машины, выкурила ещё одну нервную сигарету. Что там вообще делают заботливые матери? Наверное, нужно принести пирожки и супчик в стеклянной банке, но, на беду, она совершенно не умела готовить.

В итоге она звонила ему в дверь, обвешавшись пакетами из ближайшего супермаркета. Он долго не открывал – так долго, что она начала нервничать ещё больше.

Наконец, замок щёлкнул, и дверь открылась. Катерина зашла в тёмную прихожую.

– Мама? – по крайней мере, она смогла его удивить, не самая плохая эмоция.

– Привет, сынок, – спокойно сказала она, – возьмёшь сумки?

Годы тренировки характера дали плоды – её голос не дрогнул, она не бросилась к нему, не разрыдалась, не прижала к сердцу, к пышной материнской груди – хотя именно на эти шаги её и подталкивали какие-то гормоны, инстинкты, появившиеся в её теле много лет назад, вместе с его первым криком.

Он взял пакеты у неё из рук и понёс на кухню. Катерина, украдкой вытерев вспотевшие ладони о подкладку пальто, разделась и прошла вслед за ним.

– Пришла спасать меня? – сын горько усмехнулся, становясь у окна.

– А что, есть необходимость? – она цепким взором пробежалась по его фигуре. Он похудел, осунулся, под глазами залегли тени, – Выглядишь паршиво.

Он выдавил кривую улыбку и сжал пальцами переносицу.

– Спасибо на добром слове.

– Почему тебя отправили в отпуск? – Катерина перешла сразу к делу. И к плите – уж чайник она могла поставить.

Он молча вытянул руку – пальцы заметно дрожали.

– Дерьмо… – констатировала она, подходя к окну, – Я закурю?

Он открыл створку. Даже не ворчал, что она себя угробит гадкой привычкой, безучастно наблюдал, как она делает затяжку. От этого было ещё больше не по себе. Первобытная мать внутри неё кричала, что нужно оросить сыночка слезами, накормить, укутать, спеть колыбельную – сделать уже хоть что-то. Катерина тряхнула головой, отгоняя суматошные мысли. Сын прислонился к раме, прикрыл глаза.

– Не спишь совсем?

– Не сплю.

– Потому и тремор.

– Да.

Катерина докурила и щелчком пальцев отправила окурок в свободный полёт – получилось ловко – жаль, что не видел отец, у них было негласное соревнование – и вернулась к плите, где уже истерично свистел чайник.

– Тебе, конечно, чай, – она открыла ящик, вглядываясь в глубины, – а кофе есть у тебя?

– Есть, наверху стоит М…Машин, – он запнулся на её имени, сморщился, словно от боли.

«Вот он, твой шанс! Иди, обними его! Утешь, скажи, что всё будет хорошо», – билась в истерике внутренняя мать. Катерина упрямо сжала губы: «Нет, пускай его утешает чëртова жена! Пускай возвращается и делает то, что у неё прекрасно получается!»

Этого у невестки было не отнять. Маша была вся такая нежная, робкая, ласковая – психологи уж точно могли бы интересно обосновать, почему её сын выбрал в жёны такую женщину – полную противоположность его матери.

– Если ты думаешь, что я буду тебя жалеть, то ты ошибаешься, – помимо воли вырвалось у неё жесткое, – не время падать духом! Ещё не всё потеряно.

– Сообщи, когда время придёт, – мрачно буркнул сын, – потому что мне кажется, что если человек пропал почти две недели назад, то шансы найти его целым и невредимым стремятся к нулю.

– Тем не менее, мы ничего не знаем наверняка…

– Это и убивает, ты понимаешь? – он снова устало прикрыл глаза, – Если бы я знал хоть что-то…

Катерина молча наблюдала, как сын закрыл лицо подрагивающими ладонями, и ей казалось, что она могла его понять. Надежда – самое страшное чувство. Куда проще смириться с неизбежностью.

– Пойдём пить чай, – наконец, сказала она.

– Я не хочу.

– Просто. Выпей. Чёртов. Чай, – она терпеть не могла, когда дети спорят. Даже когда эти дети были на полголовы выше её. Особенно в последнем случае, – ты выпьешь чай, поешь, искупаешься, ляжешь в кровать. Утром встанешь, снова поешь, умоешься, возьмёшь книгу, сядешь в кресло. Будешь делать всё, что надо. Будешь делать вид, что делаешь. Будешь делать, пока не поверишь, что с этим можно жить.

Что-то в её голосе заставило его отнять руки от лица и посмотреть на неё. Глаза отца, черты отца – она будто не участвовала в его создании. Пожалуй, только волосы ему достались от Катерины. Волосы и стальная выдержка. Осталось лишь напомнить ему об этом.

– Тебе нужно как-то функционировать, – продолжила она, – не ради кого-то или чего-то, не вопреки. А просто так. Просто «потому что». На автомате.

Пафосное «уж я-то знаю, каково это» не сорвалось с её языка, но он и так всё понял. Возможно, увидел в её глазах, возможно, в чертах лица. А может быть, просто поверил.

И выпил с ней чëртов чай.

***

Катерина, в принципе, не любила детей. Её собственный сын был маленьким недолго и как-то незаметно. Она тогда была поглощена учёбой, работой, жизнью, и было совсем не до него. Она не успела проникнуться материнским трепетом, хотя порой вспоминала, какие у него были смешные, оттопыренные уши, и как она переживала, что они такими и останутся, как он, совсем маленький, сжимал губы, чтобы не расплакаться, или, подростком, кривился в ответ на её замечания. Она никогда не жила только для него, ни единого дня, но всегда жила рядом. Вот это самое «рядом» было, вообще, её материнским девизом – не вмешиваясь, не вовлекаясь, но присутствуя в жизни.

Как образованный человек, она знала о значимости материнской фигуры в жизни ребёнка и считала, что она вполне себе фигура. Возможно, плоховатая, но мать. Что ещё нужно было?

В общем, детей Катерина не любила и, например, внуков не ждала, хотя иногда ловила себя на мысли, что сын с женой были бы отличными родителями – куда лучше, чем была она. Один раз, когда она болела, ей приснилось, что она сидит в окружении малышей – смешных, косолапых, похожих на сына, похожих на невестку. Проснувшись, она ужаснулась этому бреду. Ну а сейчас стало понятно, что этому сбыться было не суждено. Только вот облегчения не последовало.

– Ну, я же хотел определённости, – сын издал нервный смешок в трубку, – в общем-то, просто ставлю тебя в известность. У неё всё, видимо, хорошо.

Катерина, конечно, хотела быть в курсе – Маша не была ей чужой – она очень тепло к ней относилась. По шкале Катерины это вообще было почти наивысшей степенью привязанности. Но врать себе она не стала – Маша ей не дочь. В ней даже не было выдающихся душевных качеств, которые она могла бы оценить – железной воли, стойкости, готовности идти напролом. Катерина снисходительно принимала невестку – сын её обожал, значит она была важна.

Теперь же Катерина, помимо злости и обиды за своего ребёнка, почувствовала слабый интерес – надо же, обвела всех вокруг пальца, притворялась невинной овечкой, а сама сбежала с другим – ну какая занятная дрянь! Будто в блеклом Машином портрете появились яркие пятна.

– Сынок, разве ты можешь быть уверен? – рот Катерины говорил разумные вещи, хотя в глубине души она уже заклеймила невестку позором, – Это же просто записка, мало ли кто её написал… Кто вообще пишет записки в наше время?

– Сейчас проверяют на подлинность, – Катерина по голосу слышала, что сын нахмурился, – но почерк её, и там написано о таких вещах, о которых знали только мы с ней… – сын закашлялся, – Ну, я даже рад, что так. Это же лучше, чем… что бы то ни было.

Катерина вслушивалась в фальшивую бодрость в голосе сына и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Ни слова осуждения в сторону жены. Ни единого ругательства. Он рад. Рад, что она цела, что с ней всё в порядке. Такой уровень самоотверженности был ей недоступен. Катерина скоро с ним попрощалась, сославшись на работу и пообещав перезвонить вечером. Она действительно была в своём кабинете, но заниматься делами не спешила. Рука потянулась к пачке сигарет, но она себя остановила. Побарабанила пальцами по столу в нерешительности, снова взяла телефон.

– Кэт, – раздалось в трубке хрипловатое – только ему можно было её так называть, – что-то случилось?

– Скажи, если бы я ушла к другому, ты бы меня, наверное, обзывал последними словами? – выдохнула. Никогда ей не были свойственны загоны в стиле «а ты любил бы меня, если бы я была червяком», но сегодня чисто женское в ней оказалось сильнее разумного.

– Я бы притащил тебя обратно за шкирку и переломал бы ноги, чтобы больше даже не думала, – он ответил ей удивительно спокойно, будто бы само собой разумеется – созвониться вот так, первый раз за неделю, и без приветствия беседовать в сослагательном наклонении.

Ответ Катерине понравился. Она даже улыбнулась и кокетливо наклонила голову, хотя собеседник её и не видел.

– У тебя что-то стряслось? – повторил он свой вопрос, – От сына новости?

– Маша ушла к другому.

– Объявилась?

– Прислала записку. Утром сын нашёл в почтовом ящике.

– Звучит как бред, – сообщил он ей, – мне кажется, девчонку хотят подставить.

– Да кому это нужно! – Катерина дёрнула плечом.

– А вы уже дружно обвинили её во всех грехах, да? – голос звучал тяжело, клеймяще, – Несмотря на неземную любовь и прекрасные отношения?

Катерине стало стыдно, но совсем чуть-чуть. Пожалуй, он был единственным человеком, который мог вызвать в ней это чувство.

– Возможно, я погорячилась, – нехотя призналась она, – но сыну я не буду давать ложных надежд.

– Это ещё почему?

– Ему так проще.

– Ты, всё-таки, типичная мамка, – голос звучал снисходительно, – хочешь подтирать сопли взрослому мужику. Думаешь, он сам не разберётся?

– Я не типичная, – она уже пожалела, что позвонила ему, – и ничего я не подтираю.

– Убедительно, – он хмыкнул, – а теперь представь, что эта ваша девочка, возможно, в беде.

Катерина на секунду представила. Ей не понравилось.

– Ну, её всё так же ищут!

– Конечно, Кэт, очень благородно, – вредный голос своим тоном явно предлагал ей подумать над её поведением, что было максимально неуютно, поэтому Катерина сделала то, что и всегда: ушла от неприятного разговора.

– У меня сейчас обход, – завела она привычное, – нужно подготовить документы, ещё тут дела…

– Верю, – он не верил, – у меня тоже дела. Прямо сейчас я на совещании.

– Прямо сейчас? Ты хотя бы вышел? – Катерина почувствовала, что её неразумное сердце пропустило пару ударов. В их собственной вселенной – на двоих – работа обычно стояла выше всего.

– Конечно, но если я сейчас не зайду обратно, то будет уже неприлично.

– Не буду портить твою шикарную репутацию, – ответила она, пряча радость за ехидным тоном. Потом всё-таки не выдержала и добавила, – скорее бы ты приехал.

– Нужно будет заняться твоим воспитанием, – голос явно улыбался.

– Не поздно?

– Никогда не поздно.

Катерина повесила трубку и ещё пару минут сидела с дурацкой улыбкой на лице, забыв про проблемы и про то, что она холодная и строгая женщина.

## Глава 7

Она, конечно, догадалась и без него, что записка – полная чепуха. Ей нравилось считать себя проницательным человеком, который видит всех насквозь. Но всё же, она допускала крохотную возможность того, что у Маши мог быть любовник. Она, в принципе, допускала такого плана возможности по отношению к каждому: просто чтобы не остаться в дураках, если что. Чтобы было к месту вставить «я так и знала» – обязательно с видом человека, уставшего от своей бесконечной мудрости.

Несмотря на это допущение, думать так про Машу было немного странно. Каким нужно быть социопатом, чтобы пригреться змеёй в чьей-то уютной постели, зная, что тебя ищут полиция, родные, близкие и друзья? Сын, конечно, тоже это понял, хотя изначально вцепился в эту мысль как в спасительную соломинку. Понятно, что лучше, чтобы Маша оказалась живой дрянью, чем мёртвой праведницей. Какие варианты были посередине, Катерина даже не представляла.

Она совсем не хотела об этом думать. У неё были другие заботы: эпикризы, истории болезни, ординаторы и пациенты. Ей нужно было рационализировать использование коечного фонда и собрать материал для выступления на совещании. Ещё неплохо было бы дописать статью и запланировать посещение какой-нибудь конференции. На другие мысли у неё просто не было времени.

У неё не было времени на неведение, неопределённость и беспомощность – и совсем не важно, что чем бы она ни была занята, какие бы действия ни выполняли её руки, какие бы умные слова ни говорил её рот, мысли её, так или иначе, возвращались к этой ситуации. Совсем не важно, потому что это никому не могло помочь. Она следовала своему собственному совету – занимала голову мелкими проблемами, которые легко могла решить, и двигалась по расписанию дня, словно поезд.

Она категорически не любила нарушать режим. У неё были выработаны свои биоритмы: подъём в шесть, отбой в двадцать три. Атмосфера в спальне, как в подвале – темно, тихо, влажно. Будильник мягкий, матрас ортопедический. Поэтому, когда в среду вечером – около десяти – у неё зазвонил мобильный, она даже не хотела брать трубку. Она и так была раздражена – весь вечер ругалась с соседями из-за того, что их кот повадился залезать к ней на балкон, который Катерина принципиально не хотела застеклять. Ей нравилось там курить, оперевшись об ограждение, или, когда позволяла погода, пить кофе и любоваться своей коллекцией цветочных горшков, оставшихся от её безнадежной попытки завести комнатные растения. Кашпо были красивые, она привозила их из разных стран, поэтому выкидывать их было жалко, но хранить их дома она тоже не хотела, считая, что каждая вещь должна работать.

И вот, на этой неделе отвратительный зверь разбил один из горшков, укрепляя её в мысли, что домашние животные – абсолютное зло, а кошки вообще не должны выходить за пределы квартир своих хозяев. Поэтому, слегка утомлённая склочными беседами, она решила успокоиться проверенным способом.

Звонок застал Катерину в тот момент, когда она закончила принимать ванную (с морской солью и лавандой) и втирала крем в свои вечномолодые икры, так что прерваться она не могла. Но дурацкий аппарат не унимался. Катерина подумывала о том, чтобы отключать его вечером, но тревожность не давала этого сделать – вдруг что. Вот и сейчас – в голове пронеслась трусливая мысль, что что-то могло случиться. В конце концов, что-то уже недавно случилось в их семье.

Недовольно поджав губы, Катерина прошествовала в спальню.

– Да? – гаркнула она, – Что значит, ЧП? Все амнезии могут подождать меня до утра! Ночью – к дежурным врачам! Какая ещё родственница?

Спесь внезапно стекла с её лица как глиняная маска, которую она привезла с Мёртвого моря.

– Поняла. Еду, – отрывисто сказала она и положила трубку. Весь режим летел к чертям. Возможно, сегодня она даже была этому рада.

***

Больница ночью – это особая романтика. Свет приглушен, голоса тоже. Коридоры служебных помещений клубятся темнотой, в которой человек с развитой фантазией может увидеть всё, что угодно. Персонала практически нет, всё здание стоит как замок, погружённый в заколдованный сон…

Возможно, что-то такое виделось охраннику, дремавшему около служебного входа, когда в него ночной фурией влетела Катерина. Он ойкнул и от неожиданности вскочил.

– Екатерина Игоревна, вы прекрасны даже в ночи! – сообщил он ей радостно.

– Бросьте, – сухо сказала она, украдкой покосившись на своё отражение в стеклянной двери и находя там подтверждение его словам.

Настроение у неё было тревожным. Рассекая ночную мглу на своей машине, она без конца думала, звонить сыну или нет. Сказать ему сейчас или уже потом, когда сама совершит разведку. В итоге, конечно, позвонила. Оказалось, он уже был и в курсе, и в пути. Поэтому Катерина очень торопилась попасть в отделение раньше него.

Едва она переступила порог, к ней подлетела дежурная медсестра, вводя в курс дела. Она была взбудоражена – ещё бы, такая шикарная сплетня намечалась!

У палаты невестки околачивался один из друзей сына – Богдан. Катерина нахмурилась, сразу поняв, кто уже успел сообщить всё Василию.

– Иди сюда, – позвала она его. Тот по старой привычке слегка съёжился – боялся её со школы – и подошёл.

– Здравствуйте, Екатерина Игоревна…

– Ты её нашёл? Рассказывай, – без приветствия потребовала она. Мелькнула мысль, что она вела себя грубовато, но нервы были на пределе.

– Ну, я в том районе никогда не бывал – далеко от центра, но меня попросили там провести финансовую консультацию, – начал он издалека, – мы с клиентом встретились в ресторане, а когда я выходил, смотрю – Машка идёт под руку с каким-то мужиком.

– Что за мужик? – напряжённо спросила Катерина.

– Я его не знаю, – развёл руками Богдан, – я, честно говоря, вспылил – думал, она прикидывается, что не узнаёт меня… Я ушёл, слышу – кричит, вроде как, бежит за мной… У них с мужиком завязалась потасовка, он её толкнул, она упала. Я уже подбегал, когда он прыгнул в машину и укатил.

– И что она? – Катерина прикрыла глаза, понимая, что ночь не будет нежна.

– Говорит, что не помнит ничего, – развёл руками Богдан, – точнее, не помнит последние лет семь.

– Хорошо, – голос Катерины дрогнул – она на секунду представила, что было бы, если бы Маша не помнила её сына вообще.

– Этот мужик, который её толкнул, он ей голову морочил. Сказал, что она его жена, и всё в этом духе. Это мне Машка рассказала, когда в себя пришла.

– Она теряла сознание?

– На пару секунд отключилась, – Богдан потёр шею, – я что-то не понимаю… Её похитили, получается?

– Я не знаю, – Катерина нахмурилась, – дежурный врач, скорее всего, уже поставил в известность полицию – всё-таки, Маша была объявлена пропавшей без вести. Но раньше утра здесь никого не будет, так что… – Катерина сурово посмотрела на Богдана, – ты зачем позвонил Василию?

– Я, ну, как же… – Богдан постарался ещё больше съёжиться, – Это же его жена… Что не так, Екатерина Игоревна?

Катерина вздохнула. Она не могла дать ему логичного ответа – что-то внутри неё говорило, что она должна разобраться сама, подготовить почву – что угодно, лишь бы сыну не было больно.

– Всё так, – кивнула она Богдану, – он сейчас приедет, наверняка будет на взводе. Твоя задача – не пускать его в палату к Маше, пока я не выйду, понял?

Богдан кивнул. Взявшись за ручку двери, Катерина на секунду притормозила.

– И пусть ему накапают корвалола, что ли.

В палате невестки находился дежурный врач, о чём-то с ней тихо беседуя. Заметив Катерину, коллега поднялся и подошёл поближе.

– При осмотре патологий не выявлено, – шепнул он ей на ухо, – кроме нарушений памяти. Похоже на ретроградную амнезию.

– Я разберусь, спасибо, – тихо ответила она и поймала Машин взгляд. Невестка съёжилась на краю койки, обхватив себя руками.

Прикрыв дверь за коллегой, Катерина взяла стул и села рядом с кроватью.

– Здравствуйте, – прошептала невестка чуть слышно.

– Привет, Маша. Помнишь меня?

Она неуверенно кивнула.

– Вы – мама Василия, Екатерина Игоревна…

– Просто Катерина, – она цепко осмотрела лицо невестки, – а Василий у нас кто?

– Богдан мне всё рассказал, – невестка покраснела как маленькая девочка, – Вася – мой муж.

– А сама ты что помнишь?

– Я запуталась, – Маша прикусила уголок губы, – Даниил говорил, что я его жена. А потом я вспомнила, что встречалась с В…Васей… – она снова покраснела, – И что мы поженились… Я помню, что было дальше, буквально год или два, а дальше – ничего.

Невестка опустила голову. Катерина с жалостью окинула взглядом её фигурку – ей выдали какую-то дурацкую казённую сорочку, в которой она почти утонула. Худенькая, невысокая – куда ниже самой Катерины, она казалась потерявшейся девочкой. Светлые волосы растрепались, падали неаккуратными прядями на узкие плечи.

– Что вы делали в ресторане? – тихо спросила она.

– Даниил хотел извиниться, – глухо проговорила невестка, – он…

– Он что, поднимал на тебя руку?

– Только раз, – Маша подняла на неё глаза, затем коснулась левой щеки, – сегодня.

В палате стало душно. Точнее, так показалось Катерине – вряд ли старенькие батареи (её отделение всё никак не закрывали на капитальный ремонт) могли заставить её вспотеть. Этот человек бил Машу. Он держал её у себя дома, называл своей женой, он…

– Он же… не принуждал тебя ни к чему? – вышло как-то хрипло, Катерина прикрыла рот рукой и покашляла, чтобы скрыть это.

– Нет, – Маша сморщилась, – точнее… я уговорила его меня не трогать.

Катерине внезапно захотелось оказаться подальше отсюда – например, в своей спальне, на специальной подушке, от которой не бывает утром заломов на лице, на прохладном постельном белье. Или, ещё лучше – на Кипре, в том чудесном отеле, где они с ним провели блаженную беззаботную неделю прошлой осенью. Где угодно, только не здесь, в самом центре этого клубка, который уже, кажется, не распутать – только разрезать, непременно делая кому-то больно. Всё-таки, есть смысл в том, что врачи стараются не лечить собственных родственников.

– Нужно выяснить, что было травмирующим событием, причиной твоей амнезии, – Катерина сглотнула и постаралась придать голосу деловой тон, – не помнишь удара по голове или чего-то такого?

– Когда я очнулась, у меня болело вот здесь, – невестка поморщилась и коснулась затылка.

– Расскажешь мне с этого момента всё, что помнишь?

Маша пустилась в сбивчивые объяснения. Рассказ был такой путаный и абсурдный, что Катерина сразу поняла, что она не врёт – ложь звучала бы более складно. Реальность – ужасно нелогичная штука.

Катерина смотрела на невестку – маленькую, грустную, изо всех сил старающуюся не заплакать, и вспомнила, как быстро, почти радостно поверила в то, что она убежала с любовником, как не стала разубеждать в этом сына. «А вы уже дружно обвинили её во всех грехах, да?» – прошептал в голове ехидный голос. Катерина отмахнулась от него, но чувство вины – душное и колючее – никуда не делось.

В коридоре послышались голоса, какой-то шум. «Сейчас перебудят всё отделение», – отстранённо подумала Катерина, покосившись на дверь, – «а у меня там эпилептики в двадцатой палате».

Она тряхнула головой.

– То, что воспоминания возвращаются – это очень хорошо, – она улыбнулась, надеясь, что вышло ободряюще, – но мне очень не нравится, что ты сегодня теряла сознание. Первичное обследование, как мне передали, не показало ничего критичного, но я бы хотела, чтобы ты пару дней провела под наблюдением, а на выходные я отпущу тебя домой. Если ты, конечно, готова вернуться.

– Я не знаю… – Маша изо всех сил сжимала дрожащие губы.

– Это ничего, тогда…

– Я не знаю, где мой дом, – её лицо странно перекосилось, – забавно, правда? Как если бы вы меня нашли, а я не нашлась!

Катерина положила руку ей на плечо, предчувствуя то, что должно было произойти.

– Не нашлась, понимаете, да? – она издала какой-то нервный, надрывный смешок, – Потому что не помню, откуда терялась! Ничего не помню! Ни-че-го!

Маша сморщилась, смех превратился во всхлип, в рыдание.

– Послушай, – Катерина положила руку ей на второе плечо, – тебе страшно и одиноко, жалко себя до безумия, – ровным голосом говорила она, – ты попала в отвратительную ситуацию, но сообразила, что к чему, слышишь? Ты – молодец, ты – справилась.

Маша закрыла лицо руками, слегка покачиваясь из стороны в сторону, не сбрасывая рук Катерины, увлекая её в свой танец.

– Посмотри на меня, – Катерина сжала ей плечи чуть сильнее, останавливая, – ты – в безопасности. Ты – не одна. Веришь?

Маша подняла на неё красные глаза.

– Веришь? – повторила Катерина, чувствуя, как в голосе проскользнула непрофессиональная эмоция – никогда не лечить родственников!

– Верю, – тихо ответила Маша, – правда.

Катерина медленно отняла от неё руки. Очень сильно хотелось курить, позвонить хриплоголосому собеседнику, сделать перерыв. Она вздохнула.

– Тебя зовут Маша Стрельцова, ты уже много лет живёшь в квартире с моим сыном – твоим мужем, Василием. Который, кстати, скоро будет здесь, если ещё не приехал.

Невестка вцепилась в край койки, видимо, ища у него поддержки.

– Если не хочешь его видеть сегодня – все всё поймут, – устало добавила Катерина, – твой душевный покой сейчас важнее всего. Но утром нужно будет, придёт полиция…

– Я хочу, – перебила её Маша и залилась пунцовой краской, – но…

– Давай сделаем так, – Катерина поднялась, – ложись отдыхать, он придёт, но я попрошу его не мучить тебя расспросами, хорошо?

Маша кивнула.

– Вот и славно, – Катерина улыбнулась краем губ, – он будет рад.

## Глава 8

Маша лежала в кровати, накрывшись одеялом до подбородка. В палате горел только старенький ночник на стене – она попросила Катерину выключить верхний свет. Ей хотелось спрятаться в полумраке, скрыть смущение.

Под одеялом она сжалась в напряжённый комок, бегая глазами по обстановке: белые койки – ещё две помимо её (Катерина обещала, что к ней никого не подселят), – бежевые стены, старенький линолеум. Неуютно, тоскливо, по-больничному. Промелькнула мысль о доме – неужели им была та квартира из её сна-воспоминания? Катерина сказала, что они живут там уже много лет. Они… Василий. Ей так сильно, безумно сильно хотелось его увидеть – подтвердить то, что она не сошла с ума, что он реальный, любящий, любимый… И в то же время она чувствовала ужасное волнение – она знала лишь его версию семилетней давности. Какой он сейчас? Как они жили? Ругались? Мирились? Вдруг что-то было не так?

В коридоре были слышны голоса, они приближались к её двери. Говорила Катерина – строго, увещевательно, и мужчина – взволнованно. Звук его голоса вызывал у Маши неконтролируемую дрожь. «Ещё бы не волноваться – второй муж за день», – пронеслось в голове нелепое.

Он открыл дверь и замер на пороге, не решаясь пройти дальше. Маша приподнялась на кровати, пытаясь разглядеть его в полумраке. Склонив голову, она смотрела, как он закрывает дверь, в два шага пересекает палату и опускается на колени перед её кроватью.

– Господи, Маша, – выдохнул он, обхватив двумя руками её ладонь, – господи…

Он уронил голову на кровать, не разжимая рук, весь как натянутая струна. Не сдерживая желания его коснуться, Маша протянула свободную руку и дотронулась до его волос – осторожно, невесомо. Они были короче, чем она помнила.

– Привет, – прошептала она первое, что пришло на ум. Он поднял голову, жадно вглядываясь в её лицо.

– Привет.

Этот Василий был не таким, как в её снах и воспоминаниях – он стал старше, серьёзнее. Маша несмело коснулась его щеки, разглядывая, впитывая, вспоминая. Высокие скулы, прямой нос, горькая складка у губ.

– Я, – начал, было, он, но слова застряли где-то на полпути. Он резко вздохнул и прижал её руку к губам. Его состояние передалось Маше – горьким комом в горле, мешающим дышать. Скользнув руками ему на шею, она склонилась к нему.

Он отреагировал моментально, смыкая объятья, присаживаясь рядом с ней на кровать. Матрас слегка прогнулся под ним, отчего Маша оказалась к нему ещё ближе. Он зарылся лицом куда-то ей в шею, опаляя кожу частым дыханием… Он не был ей чужим. Он был ей нужен.

Память была бессильна, но тело помнило. Его руки легли на её щёки – ровно туда, где им и было место. Его губы осторожно, вопросительно замерли в сантиметре от её рта – ровно так, как было нужно. Она сама поцеловала его. Сердце пыталось проломить грудную клетку и прыгнуть ему на ладони, и она, желая ему в этом помочь, вся подалась вперёд.

Он издал тихий звук и притянул её ближе, не отрываясь от её рта, сминая губы, задыхаясь. Это было похоже на возвращение домой. Словно её место в жизни было именно здесь – в его руках, и не важно, что было вокруг – лишь бы его губы продолжали греть её, лишь бы ладони прижимали к себе. От нехватки воздуха, от избытка чувств, у Маши закружилась голова. Она сползла ему на грудь, чувствуя, как его запах разносится по коже миллионом мурашек.

Оба молчали, боясь разбить это хрупкое мгновенье. Они сидели так, по ощущениям, очень долго, пока Маше в голову не пришла мысль, которую ей показалось важным высказать вслух.

– Надеюсь, Богдан догадается поехать домой.

Василий усмехнулся и посмотрел на неё с улыбкой.

– Я совсем про него забыл.

– А я его в принципе вспомнила только на днях, – Маша отлепилась от него, внезапно почувствовав некоторую неловкость.

– Мама рассказала мне, что ты не помнишь последние несколько лет, – голос Василия звучал мягко и грустно. Маша старательно разглядывала узоры на своей сорочке, избегая его взгляда, – если я тебя сейчас напугал своим напором, прости. Я…я просто… – он запнулся, подбирая слова, – Я так скучал, Мыша.

Услышав это прозвище, Маша подняла на него глаза. Он до сих пор её так звал. Это было ниточкой, связывающей её с прошлым – ниточкой, тянущейся сквозь туман неизвестности.

– Ты меня не напугал, – тихо начала она, – просто я запуталась и устала.

Она опустила голову, чувствуя, как на неё наваливается вся тяжесть пережитого. Злые слова Даниила, неуловимая, но явная угроза, осознание того, что нужно спасаться… И вот она вроде бы спаслась, но как было спрятаться от своих мыслей?

Маша сделала медленный вдох, чувствуя, что вот-вот заплачет.

Василий притянул её к себе. Она казалась себе такой маленькой в его объятьях, беспомощной. Что она могла ему дать – ничего не помнящая и, кажется, ни на что уже не годная?

– Ты можешь ничего не объяснять, Мышка, – он сжал руки крепче.

– Просто я не знаю, чего ты от меня ждёшь, – прошептала она. От ощущения его тепла, ласки рук, невыносимость её положения достигла высшей точки, и она, наконец, заплакала.

Василий слегка отстранился, коснулся её подбородка, приподнимая лицо.

– Я ничего от тебя не жду, – тёплые пальцы очертили скулу, смазывая слёзы, – я просто безумно счастлив, что ты вернулась. И я люблю тебя любую.

Маша смотрела на него, затаив дыхание, ища в его глазах подтверждение словам.

– Ничего не нужно, – прошептал он, – просто будь.

Он ничего ей не навязывал, не ждал ответа. Он говорил то, что чувствует. Его лицо светилось мягкой уверенностью, каждая черта говорила: «Я тебя люблю, я рядом. Всё наладится». И она ему поверила.

У них всё будет хорошо. Рано или поздно, так или иначе.

***

Утро выдалось тяжёлым. Маше пришлось общаться с полицейскими – нужно было подтвердить её личность, объяснить, где она находилась – и если с первым особых проблем не было, то вторая часть вышла эмоционально выматывающей, несмотря на то, что приезжал Богдан и тоже давал показания. Она написала на Даниила заявление, но сомневалась, что её восприняли всерьёз, ведь она не знала ни его фамилии, ни адреса, ни точных дат.

– Они должны будут, как минимум, проверить камеры у ресторана, – хмуро сказал Богдан, когда Василий вышел проводить полицейских.

– У меня вообще сложилось впечатление, что они не верят ни одному моему слову.

– В каком плане?

– Ну, будто они подумали, что я нагулялась с любовником и решила вернуться, как побитая собака, – Маша дёрнула плечом и подняла на Богдана глаза, – ты же тоже вначале поверил, что я могла так поступить.

Богдан присел на кровать напротив Маши.

– Прости меня, – покаянно сказал он, – просто ты, ну, не выглядела пленницей: нарядная, причёсанная, шла сама. А мы все на нервах, я даже раз ездил с Васей на опознание – удовольствие ниже среднего, надо сказать… Это потом уже, когда увидел, в каком состоянии ты была, когда вырвалась от этого урода, меня как ушатом ледяной воды окатили, – Богдан смущённо провёл рукой по коротким волосам, – в общем, прости меня, Машка, я не должен был в тебе сомневаться.

Маша молчала. Почему-то было безумно стыдно, что кто-то мог так о ней подумать. Она не помнила, чтобы у неё появлялись мысли о других мужчинах – с другой стороны, кто знает, как она могла измениться за последние семь лет.

– Понимаешь, я не обижена на тебя, – наконец сказала она, – просто не понимаю, я что, до этого как-то себя вела, ну… что ты решил…

– Нет-нет, ничего такого не было! Просто тут ещё эта ситуация с…

Они оба вздрогнули, когда в палату вошёл Василий.

– Мышка, я всё узнал, – начал он с порога, – ты сейчас пообедай, а потом за тобой придёт врач… Я помешал?

– Нет, я как раз собирался уходить, – Богдан поднялся, виновато улыбнулся Маше, похлопал Василия по плечу, – напиши потом, что скажут врачи.

– Ладно, – слегка удивлённо сказал Василий, – а ты куда подорвался?

– Да мне же на работу, – Богдан ещё раз смущенно улыбнулся, – ну, бывайте.

Когда за ним закрылась дверь, Василий повернулся к Маше.

– Что случилось у вас? Ты опять буянила, Мышка?

– Я, что? – округлила глаза Маша, – Буянила?

– Да я шучу, ну что ты…

Василий прошёл через палату, приоткрыл форточку. Маша наблюдала за ним, думая о своём. Богдан что-то хотел ей сказать. О какой ситуации шла речь? Это могло быть что угодно. «Вдруг я всё-таки вела себя как-то не так, а он отрицал всё, просто чтобы меня не волновать? Откуда-то в моей жизни ведь взялся Даниил?» – она вздрогнула. Меньше всего ей хотелось вспоминать его и все его злые слова.

– О чём ты думаешь? – тихо спросил Василий. Он стоял спиной к окну, полуденное солнце путалось в его волосах.

– Я хочу понять, что из того, что говорил Даниил – правда, – Маша перевела взгляд на свои руки. Было ужасно неловко говорить с Василием об этом. Он присел рядом с ней на кровать. Их бёдра и плечи касались друг друга, и она чувствовала тепло его тела.

– Давай разбираться вместе?

Маша глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

– Он всё время давил на то, что я никому, кроме него, не нужна. Про мать я помню и сама, но отец… Даниил сказал, что я стала для него обузой, и мы перестали общаться. Но ведь я помню, что он меня не бросал, мы общались с ним, когда уже были женаты с тобой.

– Вы общались, – подтвердил Василий, – но пару лет назад поругались, и ты перестала с ним разговаривать. Я поддерживаю с ним связь, он постоянно узнаёт, как у тебя дела.

– Ого, – тихо сказала Маша, глядя на ножку кровати напротив, – а он в курсе, ну… вот этого всего?

– Я звонил всем, когда понял, что ты пропала. Твоему отцу, Алёне…

– А с ней мы не перестали общаться? – она с надеждой посмотрела на Василия.

– Не перестали. Никто тебя не бросал, Мышка, и все ужасно за тебя волнуются. Алёна пишет мне каждый день.

– Хорошо, – неуверенно кивнула Маша. Всё так запуталось: то, что говорил Даниил, то, что говорил Василий. Ситуация с отцом, подругой, работой… Василий ласково поглаживал её колено, успокаивая и придавая сил продолжать этот разговор.

– А я работаю? – чуть слышно спросила она.

Получив в ответ утвердительный кивок, она робко улыбнулась и даже зажмурила глаза, представляя, чем же она могла заниматься. Впрочем, ничего конкретного она никогда представить себе не могла. Если в детстве у неё и были какие-то робкие мечты, например, стать знаменитой художницей или архитектором – мама её любимой книжной героини строила дома на других планетах, – они все в итоге разбились о прагматичный настрой её родителей, уверенных в том, что специальность должна быть такой, «чтобы устроиться можно было куда угодно». Тем более, она помнила, что училась в экономическом. И всё же, вдруг она набралась смелости и что-то поменяла за прошедшие семь лет? Пытаясь скрыть волнение, она неловко пошутила:

– Вряд ли я работаю волшебницей!

– Ты не волшебница, Маша. Ты бухгалтер.

– О, – разочарованно протянула она, – и как, мне нравится?

– Не могу сказать, что ты в восторге, – Вася пожал плечами, – но боюсь сейчас наговорить лишнего. Думаю, тебе надо вспомнить самой.

– Наверное, надо позвонить начальнику – или начальнице? – рассказать, что и как?

– Твоей Альбине Борисовне я тоже звонил, – Василий нахмурился, всем видом показывая своё отношение к этой женщине, – она просила передать, что если ты вернёшься до субботы, то тебе придётся пойти на семинар по изменениям в документообороте.

– Не может быть! – Маша удивлённо распахнула глаза, – И что ты ей ответил?

– Послал её, конечно же, – спокойно ответил Василий и уточнил, – на тот семинар.

– Ага, конечно, – Маша улыбнулась, – даже хорошо, что я не вернулась до той субботы!

Поняв, что именно сказала, она с опаской глянула на Василия. Он поднял брови.

– Я бы всё-таки предпочёл, чтобы ты вообще не исчезала.

## Глава 9

Больше всего в больнице Катерине нравилось раннее утро. Когда его не было в городе, она могла приехать в отделение к самому подъёму. Ей доставляло удовольствие наблюдать за тем, как постепенно всё вокруг оживало, как работали налаженные процессы, где каждый занимается своим делом, постепенно разгоняя машину ежедневной рутины. Ей нравились утренние конференции, планёрки, ей нравилось проводить обходы с лечащими врачами и общаться с пациентами, ей даже нравилось работать с документами. Катерина была совсем не из тех врачей, кто страдал на руководящих должностях – она могла совмещать абсолютно всё, обладая завидными способностями к управлению собственным и чужим временем. У неё всегда и для всего были составлены планы и расписания, и она придерживалась их чётко и системно. Если бы её поставили управлять всей больницей – да что там: городом, страной, миром, – она бы справилась.

В пятницу утром она приехала в отделение как обычно рано. Почему-то её тревожила мысль, что в больнице ночует её невестка и сын – куда же без сына! Он теперь не отлепится от жены ни на секунду, в этом она не сомневалась. Уровень тревожности и напряжения в их семье с возвращением Маши не ослаб, только поменял вектор – например, накануне Василий абсолютно серьёзно предлагал Катерине покараулить Машу, пока он отлучится домой – привезти ей человеческую одежду.

– Ты с ума-то не сходи, – прошипела Катерина, стоя у окна напротив палаты невестки, – куда она денется из больницы? Кругом персонал!

– Говоришь так, словно у нас тут не проходной двор! – фыркнул Василий, – Я по факту посетитель, который отирается в твоём отделении вторые сутки.

– Ты не по факту, ты по блату, – поправила его Катерина, – и тебя все тут знают. И это у вас в детском бардак: мамашки-папашки бесконечные – не поймёшь, кто пришёл, кто ушёл, а тут всё строго. К тому же, пациенты с нарушениями памяти у меня на особом контроле. Особенно когда эти пациенты по совместительству мои невестки. Невестка.

– Ладно, – Василий вздохнул, – я просто места себе не нахожу. Маша не может ничего толком объяснить – сразу плачет, а я… Чувствую себя абсолютно беспомощным. Как её защитить, если мы не знаем, от кого? Как ей помочь?

– Твоя задача – не нервировать её, – сказала Катерина сухо, – а поможет ей – специалист. Завтра придёт моя хорошая знакомая – она психолог, побеседует с Машей. Если они друг другу подойдут, я настаиваю, чтобы они встречались регулярно.

– В этом есть смысл, – согласился Василий, скрестив руки на груди. Он кинул взгляд на дверь палаты.

– Насчёт нервировать, – осторожно начала Катерина, – ты ей говорил?

– Не говорил, – мрачно сказал сын, – если скажу сейчас, она меня сразу простит – просто потому что так проще. А я хочу, чтобы она видела картину целиком. Но ощущения всё равно паршивые, будто я вру.

– Какие благородные терзания, – Катерина фыркнула и поспешила добавить, – это ты в отца. Лично я считаю, что иногда все эти ваши честные и чистосердечные – не благородство, а эгоизм, – они встретились глазами, – ты признаешься, облегчишь душу, за счёт чего? За счёт того, что переложишь все свои муки совести на другого человека, – она разглядывала лицо сына, понимая, что эти слова применимы не только к этой ситуации, – в общем, я за то, чтобы ты не говорил пока ничего, не нужно ей лишней нервотрёпки.

Они помолчали, погрузившись в свои мысли.

– Так ты за ней приглядишь?

Пришлось заверить сына, что она не отойдёт от его жены ни на шаг – как будто бы у неё не было других дел. Катерине вообще начинало казаться, что ему тоже не помешала бы консультация психолога.

В эту пятницу должен был быть плановый обход главного врача, и Катерина заранее предвкушала вопросы, не касающиеся её отделения. По правде говоря, Елена Юрьевна Катерине не нравилась. Что-то было в её манере общения, какая-то нарочитая любезность, которая шла вразрез с её предпочтениями. С другой стороны, пересекались они только по работе, так что, как говорил Катеринин отец, детей им было вместе не крестить.

– Сейчас наполненность отделения – 85%, – привычно рассказывала Катерина, когда они проходили между палатами. Обход главного врача всегда выглядел как торжественная процессия, потому что к ним обычно присоединялись лечащие врачи и ординаторы, – в основном поступают пациенты с рассеянным склерозом, невритами, болезнью Паркинсона. На этой неделе поступили на плановую госпитализацию двое больных с эпилепсией и, в среду ночью, пациентка с ретроградной амнезией.

Елена Юрьевна бросила на Катерину быстрый взгляд.

– После черепно-мозговой?

– Неуточнённая причина, но, скорее всего, было сотрясение.

– Мне вчера утром принесли на подпись извещение для полиции. Показалось интересным совпадение фамилий.

– Невестка моя, – нехотя ответила Катерина, понизив голос.

– Это которая пропала?

– Другой у меня нет.

– Однако, – пробормотала главный врач, продолжая на неё коситься.

«И что “однако”?» – раздражённо подумала Катерина, – «к ней мы всё равно не пойдём». Она поспешила завернуть в ближайшую палату, вынуждая всю процессию проследовать за ней.

– Что ты решила с Быковой делать? – спросила Елена Юрьевна, когда обход был уже завершён, и они расположились в кабинете Катерины.

– Я своего мнения не поменяла, – Катерина сжала губы в тонкую линию, – считаю, что нужно уволить.

– Может, обойдёмся выговором?

– Выговор был в прошлый раз – как видишь, не помогло. Очередное дежурство и очередная отлучка – повезло, что ничего не случилось. А ведь её не было часа три!

– Слушай, Катерина, мне эту твою Быкову не жаль, но найти тебе ещё одного врача в отделение я сейчас не смогу. Как вы будете справляться?

– Пик неврологических обострений уже прошёл, – пожала плечами Катерина, – буду вести пациентов сама, если возникнет необходимость. До лета справимся, а там ремонт.

– Если ты уверена, – покачала головой главврач, – то пускай пишет заявление.

– Уверена, – Катерина потянулась к стопке историй на столе, надеясь, что Елена Юрьевна поймёт намёк. Но та не спешила уходить, подалась вперёд, положила руки на стол.

– Насчёт твоей невестки… Может, всё-таки дашь нам с ней пообщаться? Такой интересный случай! Да и ординаторам будет полезно…

– Не могу, – сухо сказала Катерина, – не нужно её волновать.

Коллега поджала губы.

– Скажи честно – дело в том, что это твоя родственница?

Катерина открыла, было, рот, чтобы ответить что-то хлёсткое или жёсткое, но мысленно махнула рукой. За годы жизни она поняла одну простую истину: порой не имеет никакого смысла кого-то в чём-то убеждать. Ну, начнёт она сейчас доказывать неприятной Елене Юрьевне, что она поступила бы так с каждым пациентом, что от этого изменится? Во-первых, это было не совсем правдой: в другом случае она бы уже начала собирать материал для научной статьи. Во-вторых, главврач проигнорирует все её слова и останется при своём мнении. Так что в любом случае она будет выглядеть как птица, что растопырив крылья прикрывает своё гнездо. Катерина посмотрела коллеге прямо в глаза и сказала:

– Да, дело в том, что это касается моей семьи.

Главврач кивнула, удовлетворившись её ответом.

– Хорошо, давай по поводу капремонта…

***

Только после того, как Катерина убедилась, что Машин лечащий врач – назначенный ей же, – протащил её по всем обследованиям, уместным в данном случае, она решилась отпустить её домой.

– По всем показателям ты здорова, – сообщила она невестке, постукивая ручкой по столу в своём кабинете, – самое неприятное сейчас – амнезия.

– Неприятное, – фыркнул Василий, сидевший на диване для посетителей рядом с женой, не отпуская её руки, – потрясающий подбор слов, мама.

– Как бы там ни было, – проигнорировала его Катерина, – какие-то воспоминания к тебе возвратились. При медикаментозной поддержке дело, надеюсь, пойдёт веселее.

– Я смогу вспомнить всё?

– Не буду тебя обнадёживать, – Катерина откинулась на спинку стула и бросила быстрый взгляд на сына, – но нужно сделать всё, что возможно.

– Я… хорошо, – Маша разглядывала свои колени.

– Продолжай вести дневник воспоминаний, занимайся любимыми делами, гуляйте побольше. Ты когда на работу? – она повернулась к сыну.

– Через десять дней.

– Значит, пока отдыхайте, гуляйте, дышите свежим воздухом. Я бы посоветовала вам съездить за город, но, как понимаю, лучше сейчас не уезжать надолго?

– Статус пропавшей без вести снимут только через пару дней, но нужно быть в городе, да, потому что мы ждём ответа на Машино заявление, – ответил Василий.

Маша почему-то сжалась.

– Сынок, сходи погуляй, – без обиняков попросила Катерина. Василий поднял брови, но спорить не стал, поднялся, коснувшись Машиного плеча.

– Мыша, не бойся мамы. Она только на вид такая грозная.

– Я не боюсь, – Маша подняла на него лицо, и оно осветилось робкой улыбкой.

«Мило, – подумала Катерина, усилием воли подавив в себе желание закатить глаза, – даже слишком». Они всегда были такими. Их отношения, кажущиеся Катерине чересчур трепетными, с самого начала развивались в подобном ключе. Она видела, как Маша действует на её сына – от её взгляда его лицо становилось взволнованным, будто у мальчишки на первом свидании. Катерина, в принципе, могла его понять – когда на тебя смотрят такими большими, распахнутыми глазами, да ещё и так, словно ты лучший человек на свете, трудно оставаться равнодушным. С такими женщинами, как Маша, было легко. Тяжело, например, было с Катериной – она всегда гнула свою линию, на дух не переносила публичные знаки внимания а, под настроение, могла и нахамить. Он говорил, что лет через двадцать она будет той бабкой, что ругается со всеми в очередях. Но Катерина искренне надеялась, что через двадцать лет у неё будут занятия поинтересней. Она могла бы жить у океана, вдали от забот, проблем и тревожного прошлого, до сих пор не дававшего ей покоя.

Когда дверь за Василием закрылась, Катерина обратила свой взор на Машу.

– Значит так, послушай меня, – начала она серьёзно и тихо, – ты сегодня общалась с психологом и, как, наверное, уже поняла, я настаиваю на том, чтобы эти встречи продолжились.

Маша кивнула, сложив руки на коленях.

– Я вижу, что ты очень подавлена, и у тебя есть для этого все причины. Тем не менее, нужно выкарабкиваться из этого состояния.

Катерина знала не понаслышке, к чему могут привести подавленные состояния. Хотя без этого знания ей бы жилось куда проще.

– Я, если честно, говорю с тобой максимально деликатно, – почему-то решила оправдаться она, – как с пациенткой.

– А если говорить со мной не как с пациенткой? – Маша даже немного улыбнулась ей.

– Я бы сказала тебе собрать себя в кучу и прекратить реветь. Либо воспоминания вернутся и всё наладится…

– Либо?

– Либо всё наладится и без воспоминаний.

Катерина, конечно, сама в это слабо верила. Учитывая обстоятельства, в которых оказались дети, шансов на то, что всё будет как прежде трепетно и безоблачно, почти не оставалось. Мало кто из пар справлялся с такими сложностями, возвращался к исходным позициям. Василию она не сказала, но та самая знакомая психолог когда-то писала диссертацию о работе с пациентами с амнезией, и статистика была неутешительная. Чаще всего партнёры решали, что начать всё с начала с кем-то другим – наиболее приемлемый выход.

Несмотря на скептический настрой, Катерина слегка улыбнулась.

– Езжай домой, отдыхай, гуляй, вспоминай. Старайся не думать ни о чём плохом.

«В конце концов, о плохом всегда могу подумать я».

## Глава 10

Когда Василий вставил ключ в замок, Маша подумала, что всё это выглядит вполне обычно. Вот они – стоят в предбаннике на две квартиры, из-за двери соседки отчётливо пахнет жареной рыбой, лампочка без плафона тускло светит оранжевым светом, а они возвращаются домой.

– Прежде чем ты войдёшь, – Василий повернулся к ней и смущённо почесал голову, – в общем, не особо-то я убирался.

Маша прикусила губу, чтобы не рассмеяться, но смешок всё же вырвался, хотя и несколько приглушённый.

– Что? – спросил он слегка надувшись.

– Так мило, что во всей этой ситуации ты переживаешь из-за бардака, – она дотянулась до его локтя, слегка сжала пальцы, – мне это настолько не важно, насколько вообще возможно.

– Это ты просто ещё не видела, что внутри, – Василий одарил её снисходительным взглядом, как задравшего нос подростка, и потянул дверь на себя, – заходи.

Маша шагнула внутрь, услышав, как он пробубнил себе под нос «на свой страх и риск». «Похоже, и впрямь волнуется», – подумала она с улыбкой и потянулась к выключателю. Он оказался там, где ему и полагалось быть, и, по его щелчку, прихожая осветилась ярким светом. Маша, прищурившись, огляделась. Всё было примерно так, как она и помнила: светлый линолеум, обои, вешалка по правую руку от двери, под ней – обувница с мягким сиденьем. Ничего особенного, но сердце в груди забилось быстрее. Она торопливо скинула обувь, куртку и, не дожидаясь Василия, пошла на кухню.

– О, мы всё-таки накопили на новый гарнитур? – она застыла на пороге, увидев незнакомые шкафчики.

– Боже, да, – Василий протиснулся мимо неё, мягко придержав за талию, – и ты свела меня с ума, в последний момент решив, что нам нужны фасады не серого цвета, а цвета «голубая безмятежность».

– Голубая безмятежность? – прыснула Маша.

– Безмятежностью там и не пахло, – он развёл руками, – потому что менять что-либо уже было поздно, и фасады, как видишь, так и вышли серыми.

Маша прошла по кухне, приоткрыла один из шкафов.

– Знаешь, – задумчиво сказала она, кидая на Василия взгляд, – сюда бы и правда больше подошёл такой, серо-голубой цвет, с холодным подтоном.

– Ну нет, – он поднял ладони в защитном жесте, – не хочу знать о подтонах ничего, тем более, ты меня уже обвинила в том, что я их не различаю.

– Я, конечно, этого не помню, но думаю, что у меня были все основания, если учесть, что шкафы цвета венге ты упорно называл коричневыми, – фыркнула Маша, открывая дверцу справа от плиты. Старый гарнитур, доставшийся им от предыдущих хозяев квартиры, ей не очень нравился, но сейчас она бы ему обрадовалась. Ей очень хотелось узнавать вещи в собственном доме, очень хотелось не чувствовать себя здесь случайным посетителем, не знающем, в каком ящике лежат чайные ложки.

– А помнишь, я раньше хранила формы в этом шкафчике? – задумчиво сказала она, не найдя на полках то, что искала.

– Они теперь с другой стороны.

– О, – сказала Маша, – удобно. Раньше, конечно, тоже было удобно, – она помолчала и прикрыла дверцу, – надо будет привыкнуть.

Стараясь не смотреть ему в лицо, она обвела глазами помещение.

– Что-то не вижу обещанного бардака, – сообщила она, радуясь, что сумела быстро и ловко перевести тему.

– Пойдём искать дальше?

Она позволила ему увлечь себя из кухни и, отгоняя грустные мысли, слушала его рассказы, которые были сродни историям терпеливого экскурсовода.

К счастью, в спальне всё было так, как она помнила – кроме, пожалуй, обоев. У стены стоял шкаф, напротив – окно, между ними – кровать, увидев которую, Маша внезапно смутилась. В больнице они сдвинули две койки и спали рядом, очень близко, но всё же разделённые ощутимой границей. И сейчас Маша чувствовала лёгкую панику, прекрасно понимая, что последние несколько сотен ночей в этой спальне она попросту не помнила.

– Я могу лечь в гостиной, – сказал Василий, внимательно наблюдая за ней, – если тебе будет так спокойнее.

Маша слегка сжалась и перевела на него взгляд. Его лицо было серьёзным, между бровей залегла тонкая морщинка. Поддавшись порыву, она потянулась, чтобы разгладить её.

– Мне будет спокойнее, если ты будешь рядом, – она провела рукой по линии его бровей, скуле, задевая большим пальцем губы, – не думаю, что смогу спать без тебя.

Неуловимая эмоция промелькнула на его лице, он прикрыл глаза и прижался щекой к её ладони. Она обняла его, думая о том, что без его тепла, без запаха, без тяжёлой руки на своём плече она не справится с потоком мыслей, со страхом. Невыносимо было думать о том, чтобы разлучиться хотя бы на минуту, невозможно было представить, что она выгоняет его спать в другую комнату.

– Говоря о гостиной, – она отняла голову от его груди, – у нашей экскурсии осталась одна точка назначения.

Он кивнул и мягко потянул её за собой. В гостиную вела двустворчатая дверь. Стеклянные вставки в ней бликовали, пропуская свет. Маша замерла, с каким-то благоговейным чувством понимая, что сейчас увидит.

Комната была залита закатным солнцем. Окно было незашторено, поэтому свет обосновался в каждом уголке: касался корешков на полках с книгами, сидел в уютных креслах, перебирал бумаги на письменном столе. Или это делала Маша? В забытьи, в задумчивости, сравнивая то, что видела, с тем, что помнила. Она остановилась посреди комнаты, на пушистом ковре, и поймала взгляд Василия. Он наблюдал за ней, прислонившись к косяку двери.

– Мне кажется, нам было здесь очень хорошо, – тихо сказала она.

– Да, – он прикрыл глаза, улыбаясь воспоминаниям.

Глядя на его лицо, Маша, сама того не желая, поняла одну вещь: он вспоминал её – в прошлом, какой она была до потери памяти. В горле почему-то образовался ком, словно речь шла о другой женщине.

В коридоре зазвонил телефон, и Василий вышел поднять трубку. Маша отошла к окну, посмотрела на дерево, ветви которого едва дотягивались до их этажа, на кажущиеся игрушечными лавочки у подъезда. Во дворе было пусто. На душе было пусто. Она вся была пустой – сброшенной до заводских настроек. Разве можно выехать на одних только чувствах, когда важна история – каждая улыбка и каждая слезинка?

Она слышала, как он отвечает кому-то нетипично резко, затем – его шаги по коридору, и обернулась, постаравшись придать лицу нормальное выражение. Василий вошёл в комнату, и телефон в его руке зазвонил снова.

– Что-то случилось?

– Это твоя начальница, – хмуро сказал он, – сохранила мой номер, когда я ей звонил. Я сказал ей тебя не беспокоить, но… – он красноречиво помахал телефоном, который затих, чтобы в следующую секунду снова разразиться трелью. Маша прикусила губу.

– Она же не отвяжется?

– Я могу её заблокировать!

– Не надо, давай сюда трубку, – Маша обречённо вздохнула и взяла телефон у него из рук.

– Стрельцова? – раздалось на том конце трубки резковатое, – Я слышала, что тебе открыли больничный, значит, ты больше не пропавшая.

– Ммм, здравствуйте, – промямлила Маша, – да, то есть, не совсем, в общем…

– Когда сможешь выйти на работу? Мы тут зашиваемся!

Маша даже поперхнулась от такого цинизма.

– П… Понимаете, я ведь не помню последние несколько лет своей жизни, – Маша начала запинаться, – и, получается, не вполне представляю, как работать…

– Это меня не устраивает, – недовольно сказала начальница, – что значит «не представляю»?

– Ну, как…

– Нужно будет выйти хотя бы на несколько дней, у нас сроки горят!

– Но я же не знаю, как…

– Это не важно, – отрезала начальница.

– Но, мне же нельзя…

– Хорошо, подключайся удалённо, в качестве исключения!

– Но что я…

– Выгрузишь отчёт и заполнишь таблицу – ничего сложного, справится и новичок. Конечно, с твоим опытом хотелось бы чего-то другого, но раз ты настаиваешь…

– В смысле настаиваю? – вконец обескуражено пробормотала Маша, – У меня же официальный больничный!

– Всю нужную информацию пришлю тебе на почту, – абсолютно игнорируя Машу, продолжала начальница, – в понедельник подключишься. До связи.

Маша посмотрела на телефон, потом перевела взгляд на Василия.

– В понедельник я работаю, – сообщила она. Он поднял брови.

– Как это вышло?

– Не представляю…

– Ты понимаешь, что имеешь полное право этого не делать?

– Ну вроде как попросили… Там не хватает рук, или что-то такое.

– Машка, – Василий раздражённо вздохнул, скрещивая руки на груди, – всегда одно и то же. Как когда тебя отправили на обучение по какой-то программе. Единственную из отдела!

– А что не так с обучением?

– То, что оно проходило в выходные, и эти часы тебе никто не оплачивал.

– А, – Маша вздохнула, пытаясь припомнить что-то такое. К сожалению, память её подвела и в этот раз, – ну, что уж теперь…

Василий закатил глаза.

– Ладно. Ты голодная?

***

– Ты никому не была нужна, – его светло-голубые глаза прожигали дыру в её душе, – даже собственной матери. И отцу было на тебя плевать. Всем на свете было плевать. Никчёмная, никому не нужная, ничего не решающая паразитка.

– Нет, это неправда!

– И только я увидел в тебе родственную душу. Ты не могла быть с кем-то другим! Ведь от тебя все отвернулись, как только появилась возможность. Может быть, ты им мешала? Может, они не чаяли от тебя отделаться? Может, и ему было лучше, когда ты исчезла?

Она пятилась от Даниила, мотая головой. Он шёл на неё, его глаза горели странным светом в полумраке. Она споткнулась, упала, и он навис над ней, каждое слово – удар плетью. Она закрыла уши, но звук его голоса пробивался сквозь преграду из её пальцев, вкручиваясь ей в голову, проникая куда-то в горло, не давая воздуху попасть в лёгкие…

Маша проснулась от того, что не могла вдохнуть. Издав непонятный звук, она навалилась на Василия, беспомощно открывая и закрывая рот.

– Мышка, что случилось? – он схватил её за плечи. В горле было ужасно сухо, и понадобилось несколько секунд, чтобы она вспомнила, как нужно дышать. Она обессилено рухнула ему в руки.

– Ну, что ты, – шептал он, поглаживая её по спине, – как ты меня напугала.

Её потряхивало, она всхлипнула, не в силах отогнать морок, снова вгоняющий её в отчаяние. Она вцепилась в плечи Василия, чувствуя физическую потребность раствориться в его руках, спрятаться от страха, от одуряющих мыслей, от самой себя. Всё пережитое стало слишком объёмным, разбухло внутри неё, и ей казалось, что если она не выплеснет его наружу, то попросту расколется пополам.

– Вася, – выдавила она, с трудом складывая звуки в слова, – мне… мне было так страшно, Вася!

Он притянул её к себе так, что она, сжавшись в комок, полностью оказалась у него на руках, и тихим, прерывистым голосом рассказала всё, что с ней произошло за прошедшие недели.

Она не видела его лица и могла только догадываться о реакции. Но по тому, как он прижимался щекой к её макушке, как тяжело вздымалась его грудь, по тому, как его руки непроизвольно сжимали её всё крепче, она догадывалась, что ему тоже страшно.

Страшно и странно и было думать, что какой-то человек просто по своему желанию смог взять и грубо перетрясти весь их мир, исковеркать всё, что у них было.

– Зачем, зачем я ему была нужна? – глухо прошептала Маша спустя время. У неё уже не было сил сотрясаться от рыданий, но слёзы не иссякли, катились бесконечным потоком по её щекам, губам, подбородку и капали ей на грудь, ему на грудь.

Она хотела знать ответ на свой вопрос и в то же время страшилась его. Как в её жизни появился Даниил? Какие тайны хранила Маша из прошлого?

– Маша…

– Вдруг это я сделала что-то не то, вдруг это я сама виновата в том, что случилось!

– Мышка, нет, – он мягко взял её за щёки, заставляя смотреть на себя, – не говори так!

– Вдруг я предала тебя, Вася, и не помню этого!

На секунду ей показалось, будто он хочет что-то сказать. Его челюсть слегка напряглась, но когда он открыл рот, его голос был снова нежным и успокаивающим.

– Помнишь, что я тебе говорил? – его пальцы собрали слёзы с её щёк, перебежали в волосы. Она помнила – он говорил, что ей нужно просто быть, но сейчас ей казалось, что этого было недостаточно. Ей хотелось, чтобы он был счастлив – полностью, а не условно, как сейчас, принимая её неполноценную версию – тень человека, которого он знал и любил.

Он убирал волосы, налипшие ей на лицо, и она думала о том, что он тоже был другим – совсем не тем беззаботным парнем из её воспоминаний. Она хотела знать, как он стал таким, как они жили все эти годы. Хотела знать каждую деталь – утро выходного и утро, когда они проспали, скучные семейные праздники и посиделки у друзей, моменты блаженства и отчаяния. Она не могла конкурировать с Машей из прошлого. Она хотела ей быть, отчаянно желала, чтобы её воспоминания вернулись.

– Я так хочу всё вспомнить, – сказала она тихо, чувствуя себя измотанной и опустошённой, – всё хорошее и плохое, что было между нами.

– У нас с тобой ещё столько впереди, – он потянул её на себя, и они опустились на подушку, – мы сделаем новое хорошее.

Она закрыла глаза, думая о том, что постарается – хотя бы ради него. Под щекой уютно поднималась и опускалась его грудь, успокаивая и баюкая.

– Мы сделаем новое хорошее, – его рука сжала её плечо, – а плохое вспоминать не обязательно.

***

– Вообще, мы довольно часто гуляли – насколько часто можно гулять с моей работой, конечно, – рассказывал ей Василий, пока они бодро шагали среди деревьев в парке. Он вознамерился исполнить все рекомендации, данные Катериной, поэтому на прогулку они прошли сразу после завтрака.

День стоял удивительно тёплый, вот-вот должен был наступить апрель, а с ним и настоящая весна. Парк был старый – правильнее его было назвать лесопарком, – с обустроенными дорожками, по бокам которых росли высокие деревья.

– Летом мы старались выезжать каждые выходные, – продолжал Василий, крепко сжимая её ладонь в своей руке, не давая поскользнуться или споткнуться, – объехали, наверное, всю область.

– А твоя мама ещё говорила, что неплохо было бы съездить за город – она имела в виду к твоему деду?

– Да, к деду Игорю, её отцу. Помнишь его?

– Я тебе его даже процитирую: «Твоя проблема, Машка, заключается в том, что ты слишком много ревёшь, – она изобразила его ворчливый голос, – а проблема Васи – в том, что он балбес, и ему давно пора подстричься».

– Точно, было такое, – засмеялся Вася, беря Машу за руку, – господи, как давно это было, ещё, кажется, до нашей свадьбы. Ну, как видишь, я подстригся!

– А мне нравились длинные волосы, – Маша слегка покраснела.

– Да мне тоже, только неудобно это ужасно. Перебесился, – Вася пожал плечами. Строго говоря, его волосы сейчас тоже нельзя было назвать короткими – ниже ушей. Эта прическа Маше тоже нравилась.

– В общем, деду ты угодил, – улыбнулась она, наблюдая, как он морщится на солнце, – а я, видимо, нет. Так и реву постоянно.

– Да ладно, ему невозможно угодить, – хмыкнул Василий. Они дошли до большой поляны, где стояло несколько деревянных беседок, – посидим? Тут вроде сухо.

Они устроились на узкой лавке. Маша вдохнула воздух полной грудью. Пахло совершенно по-особенному – влажным деревом, хвоей – лесом. Между деревьями ещё лежал плешивый снег – если погода будет прохладная, он не растает до мая. Где-то рядом насвистывала птица.

– Соловей? – предположила Маша.

– Рано. Это дрозд, – Василий склонил голову, прислушиваясь к звонкому пению, – дед рассказывал, что когда у них появляются птенцы, дрозды поют намного меньше.

– Тяжело, наверное, быть родителями, – засмеялась Маша.

– Зато их песня становится нежнее, – продолжил Василий, не слыша её. Его лицо приняло задумчивое выражение. К дрозду присоединился ещё один голос, тоньше, он щебетал, посвистывал, перекликаясь с первой птицей.

– Это, кажется, зарянка.

Их песни были похожи, состояли из подобных нот, но каждый опевал их по-своему.

– Она поёт где-то на верхушке дерева, – Маша выглянула из беседки, оперлась на ограждение, и, задрав голову, прислушалась к звонкой трели птицы.

– Значит, будет солнечно, – Василий поднялся, поставил руки по бокам от неё. Он будто невзначай прижался к её спине, и Маша повернулась, обнаружив, что расстояние между ними стало критически маленьким.

– Ты что, все приметы про птиц знаешь?

Он склонил голову набок, улыбаясь.

– Ещё, при виде зарянки можно загадать желание.

Его лицо было так близко, что она могла разглядеть затейливый рисунок радужки в его глазах, подсвеченных бликами света.

– Загадай желание, Мышка.

Как завороженная, она подалась вперёд, вытянувшись на носочках. Он поцеловал её нежно, сосредоточенно, рукой невесомо касаясь спины, но, к её вящему неудовольствию, быстро отстранился и отошёл на другой край беседки.

– А дрозды? – спросила она, пытаясь сделать вид, что они могут продолжить непринуждённую беседу.

– А что дрозды? Вестники весны.

– Логично, – фыркнула Маша, – раз они весной прилетают. Они же перелётные?

– Да, как и зарянка, которая, кстати, всегда возвращается туда, откуда прилетела.

Василий провёл ладонью по лицу, стряхивая оцепенение, и повернулся к Маше.

– Отдохнула? Пойдём, Мышка, движение – жизнь!

Они пошли по дорожке в обратную сторону, и Маша подумала, как точно описывает Василия последняя фраза. Он всё время был чем-то занят, сколько она его помнила, в первую очередь работой. Она помнила, как он торчал на дежурствах ещё во время учёбы в университете и потом в ординатуре, а из разговоров с Катериной она поняла, что он работал детским урологом – «чинил письки и почки», как она выражалась, – в той же больнице, что и свекровь. Он был общительным и компанейский человеком – в отличие от Маши – и встречался с друзьями, как только позволяло время.

– Я ещё вспомнила, – продолжила она свою мысль вслух, практически повиснув на его руке, – когда мы приезжали в посёлок к деду Игорю, ты с ним постоянно ковырялся в машине.

– А помнишь, как я учил тебя водить? – улыбнулся он.

– Ну, знаешь, можно что угодно забыть, но не это, – засмеялась Маша, – ты сразу превращался в своего деда!

– Неправда!

– Ещё какая правда! Я потому, может, и не садилась за руль, с тех пор как получила права! Я же так и не водила.

– Не водила, – кивнул головой Василий, – но вовсе не поэтому! Просто ты трусишка.

Маша надулась, но гордое молчание сохранить не удалось, потому что она вспомнила ещё кое-что.

– Вася! Ты всё ещё плаваешь?

– Какая ты сегодня умничка, Мышка! – восхищённо сказал он, – Плаваю, но редко. В основном после дежурства.

– Это как? И так же устаёшь!

– Помогает переключиться, – он пожал плечами, – сбросить напряжение.

– Допустим, – скептически протянула Маша, – ну, а есть ли в этом мире что-то, чего ты не делаешь?

– Вообще-то, я не делаю и половины того, чего хочу, – Вася развёл руками.

– С ума сойти, – пробурчала Маша, – а я чем вообще занимаюсь? А то твоя мама сказала найти себе интересное занятие.

– Одно время ты рисовала.

– Одно время? А потом?

– А потом перестала.

– Очень информативно, – пробурчала Маша, – спасибо большое.

– Ну, что я могу сказать тебе, Мышка? – вздохнул он, – Ты рисовала, но очень мало. Я не знаю, почему, но ты вбила себе в голову, что у тебя нет никакого таланта – хотя мне всегда нравились твои рисунки.

– О, ну, спасибо! Я вообще помню, что у меня неплохо получалось!

– Ты посмотри, какая ты у меня уверенная! – Василий со смехом притянул её к себе, – Ну так рисуй!

Он поцеловал её щёки, нос.

– Да ты ледяная! Ну-ка, бегом в машину!

## Глава 11

Когда Стёпа погиб, Катерина точно знала, что он был виноват в этом сам – последний честный милиционер в их городе, да к тому же азартный авантюрист – если уж вцепился в какое-то дело, то доведёт до конца. Вот и довёл.

Конечно, она разозлилась. Это было нечестно. Это было несправедливо. Он просто-напросто её кинул. Рожала ребёнка она от него и с ним – так какого чёрта воспитывать его она должна одна?

Может ли вообще человек, обременённый семьёй, позволить себе быть авантюристом? Может ли жениться на совсем молоденькой девушке, завести с ней ребёнка, а потом взять и погибнуть при исполнении? Доведя до конца дело, но не доведя до конца больше ничего. В мире Катерины такое считалось крайней степенью безответственности.

Поэтому она даже не плакала. Почти. Однажды сын, тогда десятилетний, подошёл к ней и спросил, кто его будет после школы водить на плавание, и Катерина чётко поняла, что точно не Стёпа. Он больше не отпросится пораньше с работы, чтобы успеть с сыном в бассейн, не придёт к нему на соревнования. Что-то ответив Василию, Катерина позорно убежала, спряталась в комнате. В тот момент она даже не смогла бы закурить: весь воздух из лёгких пропал, так она и стояла – как рыба, вытащенная из воды, пока слёзы не полились у неё из глаз, освобождая, расслабляя тугую пружину внутри, давая возможность дышать.

Но вообще Катерина не плакала. Из-за мужчин точно никогда. После своеобразного предательства мужа в брак она не особо верила. Вокруг люди либо разводились, либо умирали, иногда умудрялись совмещать. Когда она узнала, что невестка ушла к другому, она даже испытала некоторое облегчение: её теория подтвердилась – никаких счастливых браков. А у тех, которые считаются благополучными, просто ещё не истёк срок годности. Нужно набраться терпения.

Но потом Маша умудрилась продраться сквозь амнезию и вспомнить, куда, к кому возвращаться. Это… волновало. Всегда приятно, когда любят твоего ребёнка. Жаль, что Маша помнила слишком мало. Жаль, что их срок годности все равно истечёт.

Через неделю после возвращения невестка снова была у неё в отделении – пообщалась с психологом, ей провели осмотр. Особых успехов с восстановлением памяти у неё не наблюдалось.

– Прошло ещё мало времени, но вообще нужно создавать ситуации, которые бы стимулировали возвращение воспоминаний, – сказала Катерина невестке, когда та зашла к ней в кабинет, – тут очень важно эмоциональное подкрепление – например, места, где вы с Василием делали что-то, вызывающее много чувств.

Маша покраснела и опустила лицо, старательно изучая свои ладони.

– Радость, гнев, раздражение, волнение – подойдут любые эмоции, – Катерина откинулась на спинку стула, разглядывая Машу. Она выглядела лучше. Не такая потерянная, более спокойная. Смущалась как маленькая, но это было в ней всегда.

– Те чувства, про которые ты подумала, тоже подойдут, – сообщила она невестке.

– Что? Я? – это было практически невозможно, но щеки Маши залило румянцем ещё сильнее, – Я не…

– Ой, всё, выпей воды, – Катерина кивнула на кувшин на своём столе, – если ты тут станешь кучкой пепла, сгорев от стыда, сын мне этого не простит. Нашла чего стесняться – что вообще может быть прекрасней!

Маша поперхнулась водой, ловя её снисходительный взгляд.

В дверь кратко постучали.

– Я дежурю в воскресенье, – сообщил сын, входя в кабинет, – так и знал, что опасно заходить в отделение. Кстати, Михаил Петрович наш уже домой собирается, а ты что, опять допоздна?

– Ты же знаешь, сынок, – Катерина подарила ему свою особенную улыбку, – дел невпроворот.

– Когда уже возвращается твой ухажёр? У тебя тут все уже воют! Один из твоих врачей, не буду разглашать фамилии бывших однокурсников, просил повлиять на тебя по-семейному. Люди хотят отдыхать, мама!

– Людям для начала надо научиться работать, – фыркнула Катерина, – а возвращается мой, как ты выразился, ухажёр, только через пару недель. Я же говорила, что его не будет больше месяца…

Он, кстати говоря, накануне прислал ей цветы, о чём Катерина старалась не думать, чтобы не растечься при детях глупой улыбкой. Да и вообще, не любила она цветы, совсем не любила! Банальные, идеальные розы она дома поставила в вазу на самое видное место и даже потрогала пальцем нежные лепестки.

– А мы с ним знакомы? – поинтересовалась Маша.

– С ним никто не знаком, – таинственным шёпотом сказал Василий, – возможно, его не существует!

– А возможно, детей не касается личная жизнь родителей? – выгнула бровь Катерина.

– Вообще не претендую, – Василий поднял руки, – вы тут закончили?

Радостные дети покинули её кабинет. Она смотрела им вслед с сожалением, зная, что таймер с обратным отсчётом уже запущен.

***

В почтовом ящике Катерина нашла большой коричневый конверт, и это её удивило – кто вообще сейчас пишет бумажные письма, кроме фонда капитального ремонта или судебных приставов? Конверт, однако, был ни от тех и ни от других.

Покрутив его в руке ещё несколько мгновений, Катерина пришла к выводу, что споры сибирской язвы ей слать вряд ли будут – если уж захотят сместить с должности, то нашлют на отделение парочку проверок, поэтому она спокойно поднялась к себе в квартиру.

Дома было прохладно и чисто – всё, как она любила. Стены – крашеные в светлый цвет, на полу – плитка, на кухне – хром. Было странно вспоминать, что именно в этой однушке она жила с сыном и с мужем. Они тогда со Стёпой ухищрялись как могли: разделяли комнату на части, делали какие-то зонирования, чтобы выделить сыну свой уголок… Самым ужасным для неё была даже не теснота – Катерина тогда была молодой и неприхотливой, – а то, что у Стёпы были свои понятия об уюте, которые включали пушистые ковры, книги и пледы.

Когда Стёпы не стало, Катерина свернула ковёр и спрятала книги в коробки. Туда же отправились сувениры и прочая чепуха. Этому всему в её жизни не было места. Потом это всё заберёт себе Василий. Она видела эти книги в их с Машей квартире – видимо, невестка только поддерживала её сына в стремлении забить квартиру источниками пылевых клещей. Разглядывая как-то раз знакомые корешки на полках в их гостиной, Катерина вспомнила, какими глазами смотрел на неё сын, когда она убирала с глаз долой Стёпины вещи. Она тогда совсем не думала о Васе, обиженная, уставшая, злая. Ей предстояло решать миллион жизненных проблем – совсем одной, ей было не до сантиментов. Василий никогда ничего ей не говорил, не упрекал – такая особенность психики, всё держать в себе. Со стороны казалось, что он очень спокойный, а на самом деле… «А на самом деле – вот, пожалуйста: стресс, бессонница, тремор… Зато не орёт никогда, кулаками не стучит».

Кулаками по столу любил стучать её таинственный ухажёр – вот уж кто эмоции сдерживал только в самых крайних случаях.

Он появился в её жизни ровно тогда, когда она решила, что сыта отношениями по горло. В конце концов, она уже была когда-то замужем, у неё был ребёнок – все галочки расставлены, все вопросы закрыты. Даже матери, считающей, что нужно обязательно выйти замуж второй раз, уже не было.

Его галочки тоже были расставлены, хотя вопросы как раз были закрыты не все – за что они потом и поплатились.

Он ей сначала совсем не понравился. Они и познакомились-то случайно – её однокурсница собиралась открывать частную клинику и звала её к себе работать, а он был одним из инвесторов. Уже тогда неприятно богатый, самоуверенный. Чёрные волосы с лёгкой проседью, крупные губы, странно бледные на смуглом лице. Они встретились на вечеринке по поводу открытия клиники, и её первое впечатление было настолько неоднозначным, что она даже старалась больше не смотреть в его сторону. Как назло, он всё время оказывался рядом – не то чтобы преследовал её, но вёл светские беседы с людьми именно там, где она от него пряталась. В итоге она нашла на этаже какой-то балкон и закурила, скинув с ног надоевшие лодочки. Конечно же, он тоже выбрал это место для перекура. Извинился для приличия, но не ушёл, облокотился о балюстраду рядом с ней.

– У вас красивые волосы, – сообщил он ей, закуривая.

– Да я в принципе красавица, – хмыкнула Катерина, – и на такие банальности не ведусь, уж простите.

– Гордая, значит? – он иронично вскинул бровь.

– Гордая.

Они помолчали. Катерина с интересом разглядывала его. В мягком свете небольшого фонаря, освещавшего балкон, его черты выглядели не такими крупными и агрессивными. Он даже показался ей симпатичным.

– И как проходит вечер у гордой красавицы?

– Гордая красавица задолбалась, – неожиданно для себя, призналась она. Он хрипловато рассмеялся, поворачиваясь к ней лицом. Оказалось, что у него были необыкновенные глаза – зелёные, в окружении густых ресниц.

– Может быть, убежим и выпьем где-нибудь кофе? – предложил он.

Она, конечно, согласилась, потому что ей хотелось поближе рассмотреть его глаза, ресницы, возможно даже узнать, насколько умело он пользуется этими своими губами. Так они и стали встречаться, «спутались», как сказал бы её отец. Они были похожи: оба эмоциональные, упрямые, редко сдерживающие чувства. Словом, скучно им не было ни одного мгновения. И обоих это полностью устраивало.

Шум на балконе заставил Катерину вздрогнуть и вынырнуть из воспоминаний. С раздражённым вздохом она пошла выгонять соседского кота, потом налила себе чашку кофе, и только после этого вспомнила про таинственный конверт. Немного поколебавшись, она вскрыла его и увидела, что там была всего-навсего газета – старая, пожелтевшая, пятнадцатилетней давности. Катерина без интереса пролистала её – обычный городской еженедельник. Пожав плечами, она начала было сворачивать тонкие листы, но заметила, что один из заголовков на первой полосе обведен маркером: «Трагическое самоубийство потрясло город». Сердце заколотилось сильнее. Катерина перевела взгляд на дату выпуска и со сдавленным вскриком отбросила газету в сторону.

Она не хотела думать о тех днях.

У неё почти получалось не думать об этом.

Кто же решил освежить ей память?

## Глава 12

Их жизнь вошла в более-менее спокойную колею. Со стороны они, наверное, могли показаться людьми, которым просто не повезло с графиком отпусков, и вместо летнего морского отдыха им приходилось наслаждаться весенним городским. Они просыпались утром, готовили завтрак, ехали месить апрельскую грязь в парк, а вечера проводили дома. Василий постоянно ей что-то рассказывал, и Маше даже удалось вспомнить отдельные моменты из прошлого. Окружённая его заботой, она чувствовала, что оттаивает, возвращается, прогоняя из души все сомнения. Главное, что он в неё верил. Главное, что он был рядом.

Конечно, были вопросы, которые её волновали и казались нерешаемыми. Например, Алёна. Иногда ей казалось, что проще вообще перестать общаться с подругой, чем переступить через свой страх и позвонить ей. В конце концов, отталкивать людей было её жизненной стратегией. Она делала это в несколько этапов – для начала избегала сближения с кем-либо. Если же это всё-таки происходило, то она искала повод обидеться на человека. Он обязательно находился, и она с некоторым облечением прекращала всё общение. Всегда было приятно спрятаться в свою скорлупу, куда никто не залезет – потому что уже попросту некому. Маша подозревала, что примерно по такому сценарию и прекратила общаться с отцом, и теперь подсознательно пыталась проделать такое и с подругой, ставя себе бесконечные условия, которые надо было выполнить, чтобы наконец поднять трубку и сделать звонок. Новый телефон они ей купили – взамен украденного, но теперь Маша ждала, когда всё вспомнит – такой шанс всё же существовал, учитывая её некоторые успехи на этом поприще.

– И вообще, она же живёт недалеко, могла бы и зайти в гости, – пробурчала Маша как-то вечером. У неё было плохое настроение. Она пыталась что-то нарисовать, но получалось, по её мнению, из рук вон плохо. Она вообще подумывала о том, чтобы выкинуть все свои наброски и больше никогда не брать в руки карандаш. Это было заманчивой идеей, дарящей чувство, знакомое ей с детства – чувство безопасности, что возникает, когда ты перестаёшь стараться. Если ничего не делать – то и не опозоришься.

– Мышка, она живёт в другом городе уже лет пять, – Василий посмотрел на неё поверх телефона. Он как раз закончил ей зачитывать гневное сообщение Алёны. Судя по выражению его лица, ситуация его слегка забавляла, – так что придётся тебе уже перестать трусить и позвонить ей.

– Я не трушу, – она так сильно ткнула карандашом в бумагу, что грифель сломался. С тоскливым вздохом отбросив его в сторону, она подпёрла голову рукой, – просто это так сложно! Я ведь ничего не помню.

– Конечно, – терпеливо сказал Василий. Он отложил телефон в сторону и поднялся с кресла, – но она-то помнит.

Его тёплые ладони легли ей на плечи, разминая уставшие мышцы. От чего именно они устали, Маша точно сказать не могла, но, кажется, дело было в том, что в её возрасте достаточно было просто посидеть в неудобной позе, чтобы утомить ту или иную часть тела. Маша прикрыла глаза, чувствуя, что его прикосновения, вместо того чтобы расслаблять, запускают другие немыслимые процессы в её организме. Она вдруг представила, какие у него красивые, ловкие пальцы, как напрягаются мышцы на его руках, когда он сдерживается, старается не сделать ей больно. Такие мысли повторялись в её голове навязчивым рефреном всё то время, что Василий был рядом, и она точно знала, что и он испытывает подобные чувства. Иногда она замечала, что во время разговора он не столько слушает, сколько следит за её губами, теряя нить повествования. Он, казалось, использовал любой повод для того, чтобы её коснуться, как и сейчас. Было что-то безумно нежное и интимное в том, как его руки поднимались вверх по её шее, зарывались пальцами в волосы, растрепав её и без того небрежный пучок. Но Маша знала, что дальше поцелуя дело не зайдёт – он держал дистанцию. Возможно, считал, что ей нужно было немного освоиться и прийти в себя после того, что она пережила у Даниила. Возможно, он ждал первого шага от неё – что, наверное, было логично, но Машу эта идея вводила в состояние смущения и ужаса, поэтому она ждала инициативы от Василия.

Словно назло её мыслям, он убрал руки, вызвав её разочарованный вздох.

– Держи, тут, кхм, слетела, – он прокашлялся и протянул ей заколку. Она взяла её и непослушными пальцами собрала волосы обратно. Он пошёл куда-то на кухню, начал греметь там чайником, а Маша грустно и слегка раздражённо смотрела на чистый лист бумаги перед собой, пытаясь вспомнить, о чём же они говорили до того, как Василий своими руками лишил её возможности нормально соображать.

Получается, Алёна жила в другом городе, и у Маши оставалось всё меньше отговорок, чтобы ей не звонить. Какая, в принципе, была причина не звонить подруге, которая явно сильно за неё волновалась и была ей не чужим человеком? Они ведь дружили с самого детства – их отцы парковались на соседних местах на стоянке и, конечно, при встрече могли подолгу обсуждать своих «ласточек». В одну из таких бесед мающиеся скукой девочки и познакомились. Точнее, первая представилась Алёна, причём по имени-отчеству, ну а Маше от её напора деваться было некуда. Маша прикрыла глаза и улыбнулась. Наверное, стоило всё-таки позвонить Алёне, потому что с неё станется приехать из другого города или даже прилететь с другой планеты, чтобы растормошить бестолковую подругу. Они ведь были очень близки. Маша сильно горевала, когда она уехала…

Она затаила дыхание, боясь спугнуть появившуюся мысль, и потянулась за карандашом, лежавшим на краю стола. В груди появилось щемящее, тоскливое ощущение – Алёна уезжает, она больше не будет жить с ней в одном городе. Маша больше не сможет приехать к ней вечером посреди недели и упасть на маленький жёлтый диван – сувенир, оставшийся от совместной жизни Алёны с её бывшим парнем. Они не пойдут гулять на выходных, построив планы буквально за час до выхода, она не прибежит к ней на обеденный перерыв выпить кофе в картонном стакане…

Карандаш был сломан, и Маша с гневным восклицанием снова отбросила его. Она открыла ящик стола, нашарила какую-то ручку и начала торопливо записывать то, что пришло ей в голову. Маша узнала, что Алёна собирается переезжать, когда они встретились в парке жарким летним днём. Это было их традиционное место, хотя Алёнка ныла, что дома под кондиционером было бы во сто крат лучше.

– Привет, коза! – Алёнка радостно кинулась ей на шею, – Как ты замучила пропадать!

– Прости, прости меня! – засмеялась Маша, сжимая её в объятьях. Она обожала её обнимать, это всегда возвращало её в детство. Алёна навеки осталась для неё нескладной девчонкой с кривой чёлкой (которую она, конечно же, подстригла сама). С ней всегда было спокойно и хорошо.

Они купили по стакану ледяного кофе и рухнули на лавку около прудика.

– Какой кошмар, градусов сто на улице, – Алёнка буквально растеклась по сиденью, – давай, развлекай меня рассказами о своей насыщенной жизни!

– Безумно насыщенной, – засмеялась Маша, – в основном, работой.

– Вы в отпуск с Васьком едете, что ли?

– Если только на несколько дней. У него отпуск-не отпуск, уволился врач из их отделения, он там теперь живёт, – Маша скривилась. Недостаток общения с собственным мужем дурно влиял на её настроение.

– Теперь? – фыркнула Алёна, – А раньше он, конечно, строго соблюдал график пять на два.

– Вообще, нет, – фыркнула Маша, – очень бесит меня этот человек!

– Меня мой тоже бесит, – сообщила Алёнка, которая успела – уже! – допить кофе и теперь хрюкала трубочкой, высасывая остатки, – зовёт с ним в другой город.

– Как, в другой город? – Маша, кажется, даже побледнела, – Насовсем?

– Да, – она махнула рукой и виновато глянула на неё, – жить.

– А ты что? Вы ведь даже не женаты!

– Замуж он тоже зовёт, – Алёна сунула ей под нос свою руку с новеньким колечком.

– Камушек-то маленький! – Маша притворно поцокала языком.

– Фу, какая меркантильность! Хотя, ты всё верно заметила! Несмотря на это, я ответила ему согласием! – они похихикали, но потом пришлось вернуться к теме разговора.

– Алён, ну как же так, – Маша вцепилась ей в руку, – а работа?

– Переведусь, – она пожала плечами, – у наших есть филиалы во многих городах.

Маша молчала. Осознание неизбежности переезда подруги обрушилось на неё, прибив к лавке.

– Эй, – Алёна обняла её, – не грусти, тут всего шестьсот километров, будете приезжать!

– Конечно, попробуй приехать, когда Василий всё время на работе, – пробурчала Маша, стараясь не заплакать.

– Ну, не обязательно ехать с ним! Вы же не сиамские близнецы!

Такая мысль ей в голову не приходила. Она, в принципе, за всё время в браке не планировала от него отлепляться.

– Посмотрим, – уклончиво ответила она.

В итоге они, кажется, ездили к ней. Или нет? Маша не могла ответить на этот вопрос, поэтому схватила свой листок и, прижав к груди, побежала с ним на кухню. Василий как раз наливал кипяток в две большие кружки.

– Тебе кофе? – начал он, но нахмурился, увидев её взволнованное лицо, – Что-то случилось?

– Мы ездили к ней? – выдохнула она, переводя дыхание. Физические упражнения никогда не были её коньком, – К Алёне? Ну, когда она переехала, мы ездили к ней?

Он нахмурился ещё сильнее, а потом он перевёл взгляд на исписанный листок в её руке, и его лицо озарилось пониманием.

– Ты что-то вспомнила?

– Да, – Маша села на стул, – и да, мне кофе.

Василий успел выпить две кружки чая, пока она делилась с ним своими мыслями. Одно воспоминание цеплялось за другое, и она просто не могла остановиться. Алёна была свидетельницей на их с Васей свадьбе, а поженились они в самом начале лета. В тот день без предупреждения, без туч и ветра, пошёл дождь. Они вышли из загса и мгновенно промокли до нитки.

Маша получила диплом спустя три года после свадьбы. Васю, который тогда был ординатором, не отпустили из больницы на торжественное вручение, но она не обиделась. Она уже привыкла, что он практически прописался в отделении. Зато они с Алёной первый раз в жизни напились до беспамятства у неё в квартире. Её тогдашний кавалер – тот самый, что подарил ей диван – сказал, что таким люди занимаются лет в семнадцать, и что у них «позднее созревание». Алёна тогда взбесилась, и они быстро расстались.

– Осталось вспомнить каких-то несколько лет, и ты будешь почти не отставать от реальности! – подытожил Василий.

– Ну, осталось ещё много пробелов и в том, что я вспомнила, – Маша радостно улыбнулась, – плюс за эти годы произошло много важного, как я понимаю. Например, я так и не вспомнила, из-за чего поссорилась с отцом.

Почему-то Вася не спешил просвещать её на этот счёт. Его лицо сделалось задумчивым – она уже видела у него такое выражение несколько раз и пока не разгадала, что же оно означает. Он молчал, поэтому Маша продолжила.

– Кто виноват в нашей ссоре?

– Мне кажется, никто не виноват, – Василий поболтал в чашке остатки чая, – вы оба погорячились, наговорили глупостей.

– Почему он тогда со мной не помирится?

– А почему бы тебе с ним не помириться? Только не говори, что ничего не помнишь!

– Я же его ребёнок, он должен быть умнее, взрослее…

– Мышка, – он смотрел на неё строго и немного устало, – ты же тоже взрослая, правда? Значит, можешь принимать взрослые решения.

Он говорил спокойно, без тени упрёка – просто перебирал факты, но Маше всё равно показалось, что он её отчитывает. Она поспешила перевести тему.

– А ты часто ругаешься с мамой?

– Я с ней вообще не ругаюсь, – фыркнул Василий, – дед говорит, что она ведьма, так что – себе дороже…

– Ну, я серьёзно! – запротестовала Маша, – Она вот сказала, что личная жизнь родителей не касается детей, а как она может не касаться, я не понимаю!

– Ты про её ухажёра? Возможно, она имела в виду, что не касается взрослых детей, – пожал плечами Василий, – но когда я был ребёнком, ну, как ребёнком – мне было лет пятнадцать, когда я узнал, что у неё кто-то есть…

– Ты расстроился?

– Я обрадовался, – Вася кинул на обескураженную Машу взгляд и улыбнулся, – она стала очень счастливая и лёгкая, что ли. Ей было хорошо. Но, о чем я говорил, тогда она тоже не делилась со мной никакими подробностями.

– И тебе не было обидно? Вы же семья!

– Она же мне мать, а не жена, – пожал он плечами.

– Хорошо, – вздохнула Маша, признавая, что в его словах была доля истины, – я подумаю над твоими словами. Хотя бы потому, что у тебя отношения с матерью куда лучше, чем у меня с любым из родителей.

***

В тот день она подруге так и не позвонила. Ближе к вечеру они узнали, что по Машиному заявлению на Даниила пришёл отказ. Это было ожидаемо.

– Я так и знала, – пробурчала Маша. Она лежала на кровати и наблюдала, как Вася вытирает полотенцем влажные после душа волосы, – и что теперь делать?

– Предлагаю пойти на день рождения к Саше, завтра вечером.

– Что-то я не поняла, к чему это? – ей вообще было трудно что-то понимать, когда он стоял, раздетый по пояс, в двух шагах от неё.

– Саша ведь адвокат, разбирается в правовых моментах. Он может нам помочь. Нужно понять, что делать дальше, как тебя обезопасить, – Василий открыл дверцу шкафа, скрывая ей дальнейший обзор.

Маша вздохнула, признав его правоту. Он не сможет вечно водить её за руку.

– Мне что-то не по себе, – призналась она. С Богданом и Сашей он дружил так давно, что она успела к ним привыкнуть, чего нельзя было сказать об их девушках. Или жёнах? – Саша с Дианой поженились, это я помню. У них родилась дочка. Как её назвали?

– Дарина.

– Что, серьёзно, Дарина? – фыркнула Маша, не веря своим ушам.

– Да, они тогда решили, что моя оговорка им в руку, – усмехнулся Василий, закрывая дверцу шкафа. Когда он улыбался, вокруг глаз у него собирались симпатичные морщинки, и Маша невольно любовалась им.

«Красивый?» – спросил Василий из воспоминания в её голове.

«Безумно», – ответила она ему мысленно. Её щёки предательски заалели. Она наблюдала из-под ресниц, как он укладывается на кровать рядом с ней.

– В общем, – он завернулся в одеяло по самую шею, – нужно пойти, общение с ними может вызвать в тебе новые воспоминания.

«Опять это одеяло безбрачия», – тоскливо подумала Маша, глядя, как он протягивает руку, чтобы выключить ночник, и одеяло сползает, обнажая его буквально на секунду перед тем, как комната погрузится в относительный мрак.

«Возможно, мне тоже стоит ходить голой по пояс», – Маша сердито сползла по подушке вниз, размышляя о том, что если бы у неё хватало смелости на такие дерзкие действия, то ей не пришлось бы сейчас дуться и ждать, что Василий прочитает её мысли. Но смелости ей недоставало, поэтому перед сном они играли в эту глупую игру с одеялом и показной отстранённостью, которая ей уже до смерти надоела. Василий поцеловал её в угол рта.

– Спокойной ночи, Мышка, – прошептал он, щекоча её кожу тёплым дыханием. Маша прикрыла глаза. Это была какая-то пытка. Она уже поняла, что сегодня сон не будет к ней милостив – невозможно было успокоиться, зная, что он растянулся рядом, расслабленный, едва одетый.

Они лежали в полной тишине, и Маша знала, что он тоже не спит. «Интересно, подозревает ли он, о чём думаю я? О том, что у меня уже, кажется, навязчивая идея – а ведь я дома всего чуть больше недели. Ещё пару дней, и я окажусь на грани безумия!»

Маша посмотрела на Василия, с досадой отметив, что его лицо было абсолютно спокойным. «Неужели не понимает, что за битва происходит внутри меня! Не битва, сражение! Или что там крупнее – побоище? Господи, это неважно, потому что я даже не понимаю, проигрываю или выигрываю, а он лежит, ничего не знает! Хотя, откуда ему знать? Трусиха, просто поцелуй его!»

От этой дерзкой идеи ей стало сразу и жарко, и холодно. Она поёрзала на месте, но волнение никуда не ушло. Из щели между шторами пробивался лунный свет, касаясь своими лучами лица Василия. Ей показалось, что его дыхание выровнялось, будто он начал дремать. Это подстегнуло её решимость. Либо она сделает что-то прямо сейчас, либо он уснёт, и завтра вечером поиски смелости придётся начинать сначала.

Она придвинулась к Василию ближе, положила голову ему на плечо. Грудью и бедром она оказалась прижатой к его боку и надеялась, что ему не слишком заметно, как от собственной храбрости она дрожит.

– Ладно, – сказала она вслух.

– Что «ладно»? – немедленно отозвался он. Значит, не спал.

– Пойдём к Саше на день рождения.

Он тихо засмеялся, его грудная клетка завибрировала под её рукой.

– Какая храбрая Мышка.

«Ты даже не представляешь, насколько, – мысленно ответила ему Маша, – что ты там говорил о взрослых решениях?»

Она вздохнула и устроилась на его груди поудобнее, пробегая пальцами по ключицам, с удовольствием отмечая, что в местах её касаний его кожа покрылась мурашками.

– Спокойной ночи, Вася, – прошептала она, поймав себя на мысли, что страх отступил, и вместо него внутри неё проснулись хитрые, лукавые черти, которым нравилось его дразнить.

Он лежал с закрытыми глазами и дышал очень ровно, медленно раздувая ноздри, всё ещё старательно пытаясь игнорировать тот факт, что на него готовилось наступление.

Несколько секунд Маша не шевелилась, наслаждаясь ощущением, скапливающимся внутри, смакуя это тёплое предвкушение, а затем медленно, осторожно коснулась его ногой. Он едва заметно вздрогнул. Тогда она прижалась к нему ещё ближе и глубоко вздохнула. Ей казалось, словно по её венам вместо крови шёл электрический ток, которого, пожалуй, было бы достаточно, чтобы осветить все квартиры в их доме. Желая передать ему это ощущение, она забралась рукой под одеяло, коснулась его живота. Он снова дёрнулся, открыл глаза.

– Маша, я…

Он осёкся, с благоговейным ужасом наблюдая, как она откидывает одеяло в сторону и приподнимается, упираясь ладонями в подушку по бокам его головы. Её длинные, светлые волосы скользнули со спины вперёд, закрывая их лица от остального мира вуалью. За этой завесой были только они вдвоём, и были важны только его расширившиеся глаза, блестевшие в полумраке, его приоткрытый рот и их сплетённое, неровное дыхание.

Медленно, мучительно растягивая удовольствие, она коснулась его губ своими – вначале невесомо, затем, чувствуя, как он начинает ей отвечать, смелее. Его руки скользнули ей на бёдра, сжимая нежную кожу, поднимаясь выше. Он, казалось, окончательно сдался, и его поцелуи с каждой секундой становились всё более жадными. В один миг она оказалась перевёрнутой на спину, буквально подмятой под него, ни миллиметра кожи без его рук, без его губ. В голове было чудесно пусто, никаких вопросов и сомнений, только желание быть ближе, гладить, трогать, слышать, как у него перехватывает дыхание, и каким низким может быть его голос.

– Нужно… остановиться, – тяжело дыша выдавил Василий. Маша ему не поверила – да он и сам не верил в то, что произнёс. Она видела, что он уже на грани. Что-то особенное было в его сосредоточенном взгляде, движении подрагивающих рук, которые, вопреки его словам, не отрывались от её кожи.

– Нет, не нужно, – она обхватила его лицо руками, притянув к себе, – потому что я этого хочу.

Невыносимо долгую секунду он смотрел ей в глаза – она уже решила, что он снова оттолкнёт её. Всё это было выше её сил. К счастью, не только её, потому что он со стоном признал своё поражение и склонился к её губам, возвращаясь туда, где ему было самое место.

Сорванная одежда отлетела куда-то в сторону, и Маша притянула его к себе ещё ближе, чувствуя его всей кожей, всем телом. Ей, казалось, было слышно, как у него в голове сгорают, лопаются предохранители, и он вторгается ей в рот, зарываясь пальцами в волосы, сжимая рукой талию. Они оба были точно в полубреду, не способные думать, а только чувствовать и желать.

Именно сейчас, распростёртая, раскинутая под ним, она остро почувствовала, что они были вместе много лет. Он не делал ни одного неверного движения – каждое касание, каждый поцелуй заставлял дрожать в предвкушении.

Их движения стали резкими, уже не было места нежности, им обоим хотелось стать единым целым как можно быстрее, и они растворились друг в друге – полностью, без остатка. Не было слышно слов, только их дыхание, вздохи, стоны. Быстрые движения, слаженный ритм, управляемый единой целью. Она не помнила, как оказалась сверху, отдаваясь процессу, ловя его затуманенный взгляд, подставляя грудь под его ласку, лаская его в ответ везде, где могла дотянуться, пока всё её существо не сжалось до крохотной точки, чтобы взорваться, расшириться, заполнить всю вселенную блаженством.

***

День – сияющий, яркий, весенний – они встретили, нежась в постели, а утро безнадёжно пропустили, впрочем, не испытывая по этому поводу ни малейших сожалений.

– Я так понимаю, ты хочешь есть, – сказала Маша, лёжа поперёк кровати, головой на Васином животе, – об этом прямо-таки кричит твой желудок.

– Конечно, я хочу есть, – хмыкнул он, – даже во время марафона люди перекусывают.

– Ещё соль лижут!

– Мне нравятся твои глаголы, Мышка, – сообщил ей Василий, лукаво улыбаясь, – учитывая, что соль спортсменам дают в таблетках, которые принимают, но никак не лижут.

– Ещё глотают, – добавила Маша, чувствуя, что в словесной игре она заведомо проиграла, поэтому поспешила добавить, – и вообще, у меня нет сил на подбор слов, все мои способности ушли на, скажем так, подбор ключиков к замочкам. Или замочков к ключикам.

– И это было впечатляюще, – похвалил её Василий.

Маша отреагировала на его слова своеобразно – забралась на него сверху, распласталась.

– Маша, – сдавленно произнёс он, слишком расслабленный, чтобы сопротивляться, – что я говорил про марафонцев?

Она усмехнулась и коротко поцеловала его тёплые губы.

– Ну, давай поедим! Вставай, марафонец!

– Уже встаю, – ответил он, увлекая её в новый поцелуй

## Глава 13

К своему стыду, про Алёну Маша вспомнила только когда нужно было собираться к Саше. Она сразу ей позвонила, но подруга не взяла трубку. Тогда она оставила сообщение, подписавшись – номер был новый, потому что старый ей не восстановили.

Алёна ответила вечером, когда они уже подъехали к дому Саши. Маша получила сообщение: «Привет, коза! Неужели решила объявиться? Я безумно злюсь и хочу на тебя наорать, но сегодня напряжённый день. Перезвоню завтра утром».

– Идём? – Василий поднял ручник и повернулся к Маше. Она не могла не испытывать ощущение дежавю – тот же двор, машина, она так же волнуется. «Интересно, а тот же способ успокоиться мне доступен?»

– Всё в нашей жизни повторяется, так? – Василий ласково коснулся её щеки, – Пойдём, Мышка, в этот раз я неудобно припарковался.

Он рассмеялся, заметив, как она тихонько вздохнула, и вышел из машины.

– Тут огромная лужа, подожди, я помогу тебе вылезти!

– На руки меня возьмёшь? – поинтересовалась Маша, когда он открыл дверь с её стороны. Он хитро ей улыбнулся, подхватил под мышки и поставил на сухой клочок земли. Руки он убирать не спешил – вместо этого сгрёб её в охапку, забираясь руками под куртку, сминая ткань платья на спине, поцеловал податливые губы.

– Ты всё помнишь, правда? – прошептала Маша, на секунду от него оторвавшись.

– Я думал, это моя реплика.

– Я решила её у тебя позаимствовать.

– Я не против поделиться.

Он снова вернулся к её губам, целуя её нарочито спокойно и сдержано.

– Эй, молодёжь! – раздался окрик.

Они вздрогнули, отпрянули друг от друга, озираясь по сторонам. Вася догадался поднять голову наверх. На балконе второго этажа стоял Саша. Он помахал им рукой с зажатой в ней сигаретой.

– Хорош сосаться на улице, заболеете!

– Спасибо за заботу! – Василий отвесил ему полупоклон. Они, конечно, последовали Сашиному совету, поднялись в квартиру. Именинник встречал их на пороге – по сравнению с тем, что Маша помнила, он раздобрел, стал более солидным и представительным.

– Маша, – он обнял её, – как же я рад тебя видеть.

– Отпусти её, вдруг она тебя не помнит! – в коридор вышла Диана. В отличие от мужа, она почти не изменилась.

– Всё она помнит, – Саша отпустил её, – помнишь же?

– Да, – улыбнулась Маша, – привет, Диана.

Они обнялись, отойдя немного в сторону, чтобы Василий мог наконец закрыть входную дверь.

– Судя по тому, что я видел, у вас всё хорошо, – хмыкнул Саша, пожимая ему руку.

– Наблюдательность – отличное качество для адвоката, – невозмутимо ответил Вася, – а вообще, с днём рождения!

– Ох, точно, – встрепенулась Маша. Обменявшись любезностями и приветствиями, которые были прерваны появлением Дарины, одетой во всё лучшее сразу – блестящие лосины и разноцветное платье, – они наконец добрались до гостиной. Дом у Саши был какой-то непростой: на первом этаже сидел консьерж, в лифте и в коридорах были камеры. Планировка тоже была необычная: в гостиной был уютный эркер, где полукругом стояли три светлых кресла и журнальный столик. В другом конце просторной комнаты стоял огромный диван, напротив которого висел телевизор с включенными мультфильмами.

– Дашка, выключи свою чепуху, – обратился к дочери Саша. Та нажала кнопку на пульте и умчалась в свою комнату.

Диана, стоявшая рядом с Машей, закатила глаза.

– Смысл было называть дочь Дариной, если всё равно будешь звать её по-козьи! – проворчала она. Маша хмыкнула.

– Как обладательница козьего имени хочу сказать, что протестую!

– Слушай, а ведь и правда, – Василий обвил рукой её талию, – а ещё у деда в посёлке была коза Катька – он сказал, что назвал её в честь моей матери.

– Да ну вас, – махнула рукой Диана, – ничего вы не понимаете. Садитесь лучше, что вы встали на пороге?

– Богдан где застрял? – спросил Василий, усаживаясь на диван. Маша села так близко, будто свободного места больше не было, позволив ему положить руку на своё бедро.

– Богдан сказал, что они в пробке, – фыркнул Саша, – но, спорим, опять не угодил Татьяне, и она его отчитывает?

– Конечно, учитывая, что дороги пустые – мы доехали за пять минут.

– Всё-таки мужики – ужасные сплетники, – Диана уселась на подлокотник рядом с мужем, – нет тем поважнее?

– На самом деле, есть, – Саша посмотрел на Машу, его лицо приняло серьёзное выражение, – я думал насчёт твоего заявления – и у меня ничего не складывается.

– И что это значит?

– Боюсь, что пока ты не сможешь рассказать какие-то подробности – имя, адрес, что угодно – сделать ничего нельзя.

– И мне теперь всю жизнь ходить и оглядываться? – понуро спросила Маша.

– Одна ты сейчас точно не будешь ходить, – Василий слегка сжал её ногу, – у меня нет столько нервных клеток.

– А что если нам попробовать проследить ваш путь от ресторана до квартиры этого Даниила? – задумчиво сказал Саша.

– У меня же были завязаны глаза, – Маше было неловко об этом говорить, и она кинула взгляд на Василия в поисках поддержки, – я видела только кусочек дороги.

– Можно попытать счастья.

– Езжайте на следующей неделе, – посоветовала Диана, – у тебя, кажется, был свободный будний день.

– А разве не логичней, чтобы со мной поехал Богдан? Он же был там, – предложила Маша.

– Его не отпустит благоверная, – поморщилась Диана. Раздался звонок домофона, и она поднялась, – а вот, кстати, и они.

– Совсем не помню Таню, – сокрушённо покачала головой Маша, – раньше у Богдана была другая девушка.

– И не одна, – фыркнул Саша, – они встречаются меньше полугода, и ты её видела сколько – один раз? – он повернулся к Василию, тот кивнул.

– И тебе не понравилось, – громким шёпотом добавил он.

– Я, конечно, ничего не помню, – развела руками Маша.

– Это очень хорошо, – улыбнулся ей Саша, – значит, мы сможем заново рассказать тебе все наши надоевшие истории.

Вечер шёл своим чередом: они поужинали, Саша выслушал поздравления, тосты, даже задул свечи на торте. Маша чувствовала себя на удивление хорошо – даже Таня, которая, казалось, была всё время в состоянии лёгкого недовольства, не выбивала её из равновесия. Вася всё время был рядом, и Маша знала, что пока он держит её за руку, ей всё по плечу. Было приятно видеть его в компании друзей – он явно чувствовал себя в своей тарелке и отдыхал душой.

– Завтра на дежурство, а потом уже совсем выхожу, – рассказывал он, когда они снова расположились в гостиной, – у меня там мой пациент поступил, в начале недели буду повторную коррекцию рефлюкса делать.

– Звучит не очень хорошо, – сказал Саша.

– Не очень приятно, потому что третью степень, как правило, удаётся скорректировать с первого раза.

– Вот поэтому врачи дружат с врачами, – сообщил ему Саша, – мы ни черта не понимаем. Но, конечно, очень тебе сочувствуем.

– Нет, ну я немного понимаю, – Богдан слегка надулся и пояснил Маше, – собирался поступать в медицинский.

– Почему не пошёл?

– Родители сказали, что нужно идти в эконом.

– Знакомая история, – посочувствовала ему Маша.

– Да я знаю, – Богдан широко ей улыбнулся и сразу же кинул виноватый взгляд на диван, где сидела Таня, активно с кем-то переписываясь.

– А у меня вообще не было выбора, – развёл руками Саша, – отец – адвокат, и я никогда даже не рассматривал никакую другую профессию.

– У меня вроде как выбор был, – задумчиво сказал Василий, – мать не настаивала на том, чтобы я стал врачом. Но я лет с десяти постоянно торчал с ней в больнице, а потом, когда подрос, мне начали поручать разные мелкие задания, ну и как-то всё завертелось.

В комнату вошла Диана, забрала их чашки с журнального столика. Маша поднялась, чтобы ей помочь.

– Вася, ты уже переобулся? – спрашивал Богдан.

– Нет ещё, никак не доеду. Да и обещают минус на той неделе.

– Господи, почему мужики всегда говорят только о работе и машинах, – проворчала Диана, когда они вошли в кухню.

– А ты же работаешь?

– Преподаю эстрадные танцы, – Диана тепло улыбнулась, – ну, знаешь, такие танцы, когда дети танцуют дети в костюмах мышей, кошек, или папуасов.

– Должно быть интересно! А дочка ходит к тебе заниматься?

– Да, и вроде хорошо, что она постоянно со мной, а вроде, – Диана смешно скорчилась, – а вроде она постоянно со мной, понимаешь?

– Понимаю, – улыбнулась Маша, – наверное. А няню не хотите?

– Да нет, зачем, – Диана пожала плечами, – у нас совершенно шикарный садик, бабушки, дедушки. А в следующем году уже в школу, там ещё парочка лет – и относительная свобода, – Диана улыбнулась, – главное, не завести ещё одного ребёнка!

Маша засмеялась, про себя думая, что двое детей – не так уж плохо.

– Там, кажется, ещё что-то осталось из посуды, сейчас принесу.

– Спасибо, а я пока поставлю чайник.

Обстановка в гостиной слегка поменялась: Богдан уже сидел на диване с Таней, а рядом с Василием с очень важным видом стояла Дарина. Он внимательно выслушивал её требования.

– Покатай меня как лошадка, иначе я за себя не отвечаю!

– Мне уже страшно! – Василий сделал огромные глаза, вызвав у Маши невольную улыбку.

– Считаю до миллиона! Один, два, три, четыре…

– Кажется, можно не волноваться, – прошептал Василий Саше, и оба засмеялись. Разбушевавшийся ребёнок запрыгнул ему на спину.

– Игого, лошадка! – завопила девочка.

С улыбкой наблюдая, как он скачет по комнате аллюром, Маша поймала себя на мысли, что ей жаль, что у них ещё не было детей. Василий, ссадив свою наездницу в районе дивана, поймал взгляд Маши и подмигнул ей.

– Наш мальчик прямо-таки светится, – с усмешкой сказала Диана, подойдя к Маше, – что тут, ничего не осталось? Пойдём тогда, выпьем кофе.

– Пожалуй, – согласилась Маша. Они устроились на кухне за их круглым обеденным столом.

– Вы с Васей сегодня оба такие спокойные, счастливые, я рада за вас, – Диана сделала маленький глоток из чашки.

– Спасибо, – улыбнулась ей Маша. Диана ей нравилась – немного уставшая, немного саркастичная, но с правильными векторами в голове. Общаясь с ней, можно было не ждать подвоха и лицемерия.

– Мы с Сашей совсем другие – постоянно ссоримся, а вы как будто никогда в жизни и не ругались. И даже сейчас, в вашей сложной ситуации, остаётесь милыми.

– Ну, у меня же проблемы с памятью – всё время забываю поводы для ссор, – хмыкнула Маша. Диана рассмеялась, слегка откинув голову назад.

– Маша, ты молодец! Без юмора вообще ни с чем в этой жизни не справиться, – она оглянулась в сторону коридора и слегка застонала, – о, нет, к нам идёт Таня!

– Она тебе не очень-то нравится, да?

– Да, ну нет! Они не так давно встречаются, на самом деле, ну и что-то я, не очень…Таня!

Она широко (и весьма неубедительно) улыбнулась подошедшей девушке.

– У вас там дозатор для жидкого мыла заклинило, – сообщила Таня, усаживаясь рядом, – могу, кстати, посоветовать, где купить нормальный – у меня дома автоматический, знаешь, который сам выдаёт мыло.

– Да-да, спасибо, – пробормотала Диана и повернулась к Маше, – ну так вот, я рада, что ты стараешься держать боевой настрой, потому что, если честно, не знала, как себя вести – звонить тебе, или не стоит лезть. Вдруг ты обиделась…

– О, я поняла, о чём вы говорите! – встрепенулась Таня, вцепившись глазами в Машу, – Богдаша тоже так переживал, что ты его не до конца простила!

– Богдаша?! Серьёзно? – неверяще прошептала Диана. Заметив её выражение лица, Маша поспешила отвернуться – чтобы не засмеяться вслух.

– Он маялся и маялся, маленький мой…

– Всё в порядке, я не обижаюсь, – поспешила её заверить Маша, понимая, что ещё одного изречения самообладание Дианы не вынесет.

– Я тоже подумала – зачем переживать, если уж даже твой муж поверил, что ты ушла к другому мужику…

– Таня! – ахнула Диана.

– Нет, ну а что! Поверил дурацкой записке…

– Я прошу тебя, замолчи!

– О какой записке идёт речь? – Маша перевела взгляд на Диану.

– Боже, ты не знаешь! – она поднесла руку ко рту, – Я – точно не тот человек, который должен тебе говорить!

– Ну, вы же, видимо, обсуждали это друг с другом, – с каждым произнесённым словом, Маша всё сильнее горбилась, – что-то, чем с вами поделился Вася.

– Нет-нет, он сказал только Саше! – Диана чуть не плакала, – Саша, конечно, сказал мне и Богдану и… Господи, как же паршиво это звучит!

Она не могла спокойно сидеть на месте, то поднимая руки к лицу, то опуская их на стол.

– Ничего паршивого! – пожала плечами Таня, – Внутри компании все всё обсуждают! Тем более, такие вещи!

– Так что за записка? – повторила Маша настойчивей.

– Я знаю только в общих чертах – не думай, что мы об этом много говорили, – Диана сжала руки в замок, – в общем, когда тебя не было уже почти две недели, Васе пришла записка или письмо, написанное твоей рукой. Как я поняла, там было сказано, что ты ушла к другому, что-то такое…

– Но я ничего не писала, – нахмурилась Маша.

– А вдруг ты этого просто не помнишь? – ввернула Таня.

– Конечно, ты этого не писала, – Диана одарила её злобным взглядом и снова повернулась к Маше, – пожалуйста, прости, что так вышло! Я ни секунды не сомневалась, что это чепуха!

– Зато сомневался Богдан, – Маша опустила взгляд на свои колени, – и Вася.

Диана не нашла, что ей ответить, поэтому молча взяла её за руку в попытке приободрить. Маша осторожно высвободилась и поднялась из-за стола.

– Я пойду в туалет, – пробормотала она, чувствуя дурноту. Вдобавок ко всему, в уголках глаз начали скапливаться слёзы, и она силой мысли пыталась их осушить. В каком-то полуобмороке добравшись до коридора, она столкнулась там с Василием.

– Что случилось, Мышка? – он схватил её за плечи, обеспокоенно вглядываясь в лицо, – Ты такая бледная! Поедем домой?

– Да, – прошептала она, – поедем домой.

***

В машине они молчали – Маша откинулась на сиденье, всем видом показывая, что не хочет разговаривать, а Василий её не трогал. Но когда они переступили порог квартиры, он не выдержал.

– Мышка, скажи хоть что-нибудь!

Маша молча прошла на кухню, зная, что он последует за ней. Она налила себе стакан воды и выпила его большими глотками. Василий в нерешительности замер у двери.

– Знаешь, я просто не могу понять, почему ты не сказал мне о записке.

Его лицо застыло. Он прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

– Я не хотел тебя волновать, – сказал он наконец, – ты была очень подавлена.

– Хорошо, – Маша поставила стакан на стол, заметив, что руки подрагивают, – а что там было написано?

– Давай мы не будем сейчас об этом говорить.

– Почему? Я же сейчас не подавлена!

– Не важно, что было в той записке, – Василий подошёл к столу, положил на него ключи от машины, которые до этого держал в руках. Не зная, куда деть свои руки, он опустил их на спинку ближайшего стула.

– Как это – не важно, Вася? Если из-за этого ты поверил, что я тебе изменяла, что я от тебя ушла! Ты поверил, что я могла поступить вот так? Так подло, некрасиво?

– Получается, так.

Он отвёл взгляд в сторону, явно не собираясь оправдываться.

– Вася, – умоляюще прошептала Маша, – твоё молчание мне не помогает! Я ничего не помню, ничего не понимаю – господи, да я точно так же чувствовала себя у Даниила!

Его руки сжали спинку стула.

– Ты это серьёзно? – тихо спросил он.

– Нет, конечно, прости, – Маша прикусила губу, осознав, что сказала лишнего, – просто вокруг столько вопросов! И никто не спешит дать мне ответ!

– Я надеюсь, что ты вспомнишь сама.

– А если я не вспомню, Вася? – Маша всплеснула руками, – Ты ничего говорить мне не хочешь – хорошо! Я спрошу, что было в этой записке у кого-нибудь другого!

– Я никому не рассказывал подробностей, – он покачал головой, поднимая, наконец, на неё взгляд, – там упоминались такие вещи, которые были только между нами.

– Видимо, не только между нами, иначе как бы эта записка появилась? Я же её не писала? – Маша похолодела, – Или писала? Ты же не хочешь сказать, что я её писала?

– Не писала. Я отдал её на экспертизу, почерк оказался подделан. Собирался отнести в полицию как улику, но тем же вечером ты вернулась. Маша, – он отпустил стул, сделал два резких шага в её сторону, подойдя почти вплотную, – совершенно не важно, что было написано в этой записке. Главное, что я поверил ей и даже обрадовался. Потому что если её написала ты – значит, ты была жива, – он взглянул на неё с отчаянием, – понимаешь, Мышка? Мне так было проще.

– Ты должен был сразу мне сказать, – прошептала она, борясь с дрожью в голосе, – я не должна была узнать об этом так… Когда все кругом думают…

Она отвернулась к окну. Сзади неё раздался прерывистый вдох, и он обхватил её руками, прижал к себе.

– Прости меня, прости, прости, – шептал он, покрывая лихорадочными поцелуями её волосы, виски, щёки, – я не мог без тебя, я разваливался, я не думал тогда, хорошо ты поступила или плохо – у меня не было на это сил! – он сжал её ещё крепче, – Когда мне сказали, что ты вернулась, я думал, что сошёл с ума, что мне всё снится…

Маша не выдержала и развернулась к нему лицом, не скрывая красных, мокрых глаз.

– И я не могу себя ничем оправдать, ведь я поверил этой глупой записке – каждому слову, – его красивое лицо исказила судорога, – хотя не должен был.

– Не должен был, – эхом ответила Маша, мягко отстраняясь.

– Что я могу сделать? – выдавил он. Маша почувствовала, как в горле встал знакомый, противный ком. Она сделала несколько медленных вдохов и выдохов.

– Просто дай мне время, пожалуйста…

Он кивнул, а потом спрятал лицо в ладонях.

– Я так устал, Маша, я так устал…

## Глава 14

Василий уехал на дежурство, и Маша впервые за долгое время осталась одна. Дома было непривычно тихо. За прошедшую неделю Маша привыкла к тому, что он всё время рядом, тормошит её по утрам, тащит на прогулку, заряжает своей энергией и жизнелюбием. На контрасте со всей этой радостной суетой, вчерашний вечер был особенно тяжёлым. Если посмотреть, то проще было бы им разругаться в пух и прах, накричать друг на друга и разойтись по разным углам. Общаться было тяжелее – неловко, неправильно, слишком вежливо и предупредительно. Маша помнила, как ссорились её родители: оба кричали, не стесняясь своих чувств, били посуду, чуть ли не дрались. Так, наверное, было легче. Другой вопрос – в том, чем это всё закончилось: гадкий, некрасивый развод, полное отчуждение матери. У них с Васей, насколько она помнила, никогда не было таких громких ссор. Вот и сейчас – Маше нужно было время, чтобы всё обдумать, понять и что-то для себя решить, и он давал ей это время. Весь вечер они держались немного отстранённо, а ночью Маша лежала без сна, прислушиваясь к его дыханию. Он был такой родной, тёплый, во сне повернулся на бок, пытаясь нащупать её рукой. Она сжала его пальцы и беззвучно заплакала.

Теперь же она ходила по пустой квартире, думая о том, как один небольшой факт может всё перевернуть с ног на голову.

Ей было не важно, что подумали полицейские. Она смогла простить Богдана. Но Вася… Она не могла ничего с собой поделать. Обидней всего было то, что он поверил, будто она была способна на такую жестокость.

Ноги принесли Машу в гостиную, и она опустилась на колени перед книжным шкафом. Внизу были закрытые полки, заставленные всякой чепухой – Маша вынула и поставила на пол коробку с размохрившимися кисточками, несколько пустых тетрадей – их она отложила в сторону, пригодятся для дневника воспоминаний, – коробку с шахматами и непонятно как там оказавшийся шарф. В самом углу она нащупала то, что искала – гладкий, полированный бок шкатулки.

Сердце забилось чаще, когда она вытащила её на свет. Шкатулка была такая же, как она её помнила – простая, из матового тёмного дерева, с врезным латунным замочком. Ключ Маша нашла в коробке с кисточками. Затаив дыхание, она вставила его в замочек и повернула. Внутри, на бархатной обивке, лежали её немногочисленные украшения – из тех, что она не носила: кольцо с помолвки, золотой крестик, бабушкины серёжки. Аккуратной стопкой в углу лежали маленькие бумажки. Маша взяла их в руки.

Первую записку написал ей Вася. В день, когда Маша должна была защищать диплом и, как водится, ужасно волновалась, он оставил ей на столе небольшое послание, которое она положила в карман, как талисман. Диплом она, конечно, защитила.

Вторую записку она подсунула ему в сумку, когда он уезжал на несколько дней из города. Он перезвонил ей сразу, как только её нашёл, и они очень долго разговаривали по телефону, маясь от разлуки.

Маша перебирала листочки, не меньше десятка, и улыбалась. Все свои послания она начинала со строгого «Василий», а он с обычного «Мышка». Со временем им надоело этим заниматься, но Маша помнила, как бережно собирала эти артефакты любви. Иронично – она всегда считала, что воспоминания важны.

И как же Вася мог забыть всё хорошее, что между ними было, и поверить, что она использует именно такой способ, чтобы уйти? Вариант был только один – за то время, что она не помнила, что-то между ними произошло. И ей нужно было узнать, что именно.

Тоскливые мысли были прерваны не менее тоскливым урчанием живота. Жизнь может рушиться, разбиваться на осколки, потом собираться обратно, но какое дело желудку до душевных мук?

Маша взяла один из листочков, где размашистым почерком Василия было выведено «выше нос, Мышка» и, аккуратно свернув, положила в карман. Оставшиеся листочки она вернула на место и, закрыв шкатулку, поставила её обратно на полку.

На кухне Маша поставила чайник и отрезала себе тонкий кусок хлеба и устрашающе толстый кусок колбасы.

«Колбаса с бутербродом» – всегда называл это её отец, а мать начинала рассказывать, что это всё неправильно, что «бутерброд» в переводе с немецкого – это хлеб с маслом, а раз хлеб без масла, то это и не бутерброд вовсе. Маша с папой всегда начинали махать руками и притворно стонать, тогда мама закатывала глаза и уходила из кухни. Забавно, что это было чуть ли не единственным воспоминанием, где родители не ссорились. Говорят, что память оставляет только хорошее… Видимо, хорошего было не так много.

Чайник засвистел, и Маша достала из шкафчика растворимый кофе. Залив гранулы кипятком, она принюхалась. «Какая гадость. Всё, как я люблю». Она успела сделать только пару глотков, как у неё зазвонил телефон.

– Маша! – раздалось в трубке решительное, – Если ты спишь, просыпайся, потому что потом мне неудобно будет разговаривать.

– Привет, Алёнка, – она почувствовала, как задрожал голос. Нервы ни к чёрту.

– Маша, коза такая, я ничего не понимаю, ты меня ужасно разозлила и напугала! Почему ты мне сразу не позвонила!

– Я не знаю, – призналась Маша, – наверное, ждала, когда всё вспомню.

– И как успехи?

– Неважные, – тихо сказала Маша, – я сейчас примерно в 2013-м.

– О, – Алёна задумалась, – хороший был год, да? Я замуж вышла тогда.

– Я почти этого не помню, – призналась Маша, – вы праздновали свадьбу? Наверное, были и выкуп, и тамада?

– Конечно, – подруга агрессивно фыркнула, – мы с Дамиром не хотели ничего праздновать, а хотели пить коктейли на островах. Но мамашки разнылись, – она издала какой-то звук, и Маша представила, как она скривилась, – вообще, дико странно тебе это рассказывать, конечно, ты же там была.

– Ещё страннее – ничего этого не помнить, – вздохнула Маша.

– Не могу даже представить, – Алёна вздохнула, а потом тихо, серьёзно спросила, – как ты?

– Да как-то, – Маша задумалась, подбирая верное слово, – запуталась. Знаешь, я понемногу всё вспоминаю, но всё, что я узнаю про себя – мне не нравится.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, я так понимаю, что ключевым приоритетом в моей жизни было ничего не решать и не делать. Хотела рисовать и не рисовала, не любила свою работу, но продолжала там работать.

«Покорная, послушная, ничего сама не решающая паразитка», – пронеслось в её голове. Надо же, запомнила цитату Даниила наизусть, какая честь!

– Да когда рисовать-то?! Работа, работа, работа… А насчёт того, чтобы всё поменять – нелегко вот так вот бросить место, где тебе неплохо платят, и уйти в неизвестность.

– Да, ты, наверное, права.

Маша помолчала, грея свободную руку о чашку с кофе.

– Ну, вообще я хотела спросить, как ты после всего, что произошло у Даниила? Вася рассказал мне только в общих чертах, но если тебе тяжело…

– Мне нормально, – заверила её Маша, – и я нормально. Почти. Больше Вася тебе ничего не рассказывал?

– Например?

– Например, как поверил в то, что я от него ушла…

– Бред, – уверенно сказала Алёна, – это полный бред, ты себе даже представить…

– Не бред, – сказала Маша. В очередной раз ей пришлось рассказать о том, что с ней происходило у Даниила. Она так часто это рассказывала, что слова перестали иметь для неё какое-то эмоциональное значение, передавая только суть. А вот события вчерашнего вечера всё ещё выбивали её из колеи, и когда она договорила, повисла тишина.

– Твою мать, – выругалась подруга, когда она закончила.

– Её тут только не хватало, – Маша сделала осторожный глоток подостывшего кофе.

– И что, вы теперь не можете найти этого урода?

– Мы как-то надеялись на полицию, но зря.

– А ты сама не помнишь его? Как хоть его зовут? Может, из наших общих знакомых?

– Даниил.

– Даниил, – задумчиво повторила подруга, – может быть, кто-то из университета или школы? У нас в классе был один Даня…

– Это точно не он, – уверенно сказала Маша, – наш – толстенький блондин…

– Похудел и покрасился? – предположила Алёна.

– Да ну, говорю же – я бы поняла, что это одноклассник.

– Ладно, – Алёна помолчала, видимо, размышляя, – а что за Анна?

– Говорит, университетская подруга, но это, конечно же, чепуха.

– И в классе у нас не было никакой Анны…

– Да что ты привязалась к классу? – вздохнула Маша.

– Да ну, а где мне ещё общих знакомых искать? У нас дальше круг общения не сходился!

– Во всей школе ищи тогда! – Маша невольно улыбнулась, но Алёна была настроена решительно.

– А знаешь что, поищу!

– Вот и ищи!

– Машка, – тихо завела Алёна, – а что с Васей-то теперь?

– Я не знаю, – Маша задумчиво выводила круги по кромке чашки, – мне надо разобраться.

– Понятно, – Алёна вздохнула, – Машка, как бы я хотела сейчас к тебе приехать, я бы даже отпросилась с работы, но…

– Что-то случилось?

– Нет, то есть… – она запнулась, что было для неё нетипично, – Я расскажу тебе чуть позже, ладно? Я побегу, перезвоню тебе, как что-то узнаю.

Маша отложила телефон. Разговор с подругой её слегка приободрил. Но как же хотелось встретиться лично! «Интересно, что у неё там случилось, почему не смогла приехать?» – Маша пожала плечами. Мало ли что у неё там – может, собаку очередную спасает, она это любила. С детства Алёна получала по шее от родителей за то, что постоянно таскала домой животных… Однажды она даже подговорила Машу забраться в подвал и сварить в пустой консервной банке зелье для спасения пропавших котят… Маша улыбнулась. Когда Алёнка выросла, то зелья варить перестала, но периодически в её квартире появлялись собаки, ищущие дом, коты, которым нужен уход. Маша почему-то была уверена, что это в подруге не изменилось.

Она допила кофе и помыла чашку, когда её телефон снова зазвонил.

– Вася?

– Я сейчас ухожу в операционную, – торопливо сказал он, – пожалуйста, будь осторожна. Если что, звони матери, Саше, Богдану – кому угодно. Слышишь?

– Слышу, – отозвалась она мягко, – всё будет хорошо, работай спокойно.

Они попрощались, и Маша несколько секунд сидела, глядя на погасший экран телефона. Он всегда её поддерживал, волновался за неё. Как в тот день, когда Алёнка уехала.

Маша закрыла ноутбук, отложила на журнальный столик и заплакала. Еле выдержала вечерний созвон с начальницей, мысли были заняты другим.

– Мыша, ну что ты, – Вася вошёл в комнату и присел на корточки около её кресла, – ну?

– Почему все меня бросают, – ком в горле мешал внятно говорить, – вначале мать ушла, потом отцу стало на меня плевать, а теперь Алёна уехала в другой город, Вася!

– Иди сюда, – он сел в соседнее кресло и потянул Машу за руку, чтобы она перебралась к нему на колени, – ты же понимаешь, что Алёна это сделала не специально, так сложилось.

Она уткнулась лицом ему в шею.

– Не хочу ничего понимать, – всхлипнула Маша, – как я должна теперь жить? К кому ходить жаловаться?

– Мне можешь жаловаться! – Вася мягко рассмеялся, поглаживая её по спине.

– А на тебя кому жаловаться?

– А на меня-то что? – возмутился он и даже взял её за плечи, чтобы взглянуть в лицо. Маша совершенно не собиралась хихикать, но не удержалась.

– Например, на то, что ты торчишь на своей работе бесконечно!

– А, это да, я ужасный человек, – согласился Василий, – добровольно выбираю заполнение историй болезни вместо того, чтобы проводить время с дорогой женой!

– Да!

– Да!

– Вася!

– Что?

– Даже не поругаешься с тобой, вот как тут не жаловаться!

– Правильно я понимаю, тебе не нравится, что я работящий и неконфликтный? – поднял брови Вася.

– Ты всё перевернул, – пробурчала Маша, снова зарываясь носом ему в шею – туда, где ровно бился его пульс.

– Нехороший Василий, – согласился он, ласково гладя её по волосам. Они помолчали.

– Вася, – жалобно протянула она.

– Ммм?

– Я осталась совсем одна.

– Неправда.

– Правда. Единственная подруга уехала…

– Я делюсь своими друзьями!

– Родителей, считай, нет!

– У меня отличные родственники! Волшебные, я бы сказал.

Маша фыркнула.

– Ну, серьёзно можешь поговорить?

– Могу, – он снова отлепил её от своей шеи и обхватил лицо ладонями, – у тебя, вообще-то, есть я… Не отводи взгляд! Я тебе и подруга, и мать, и отец…

– Фу, боже…

– Да, отвратительно как-то, – согласился Вася, – в общем, я-то точно тебя не брошу, можешь не надеяться.

– Не буду надеяться, – Маша улыбнулась, – правда не бросишь?

– Правда.

– Хорошо, я тебе верю, отпусти уже мои щёки!

– Одну секунду, – он поцеловал её. На душе стало чуточку светлее.

Маша заплакала. Больше всего на свете ей хотелось обнять его и простить. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы всё стало на свои места.

## Глава 15

Она не признавалась в этом до конца даже самой себе, но чёртова газета выбила её из колеи. Всё похороненное, но не упокоившееся, поднялось из глубин души мутным осадком, заставляя вновь и вновь возвращаться мыслями к той давней истории. Не то чтобы эти мысли когда-то по-настоящему оставляли её в покое, но она хотя бы научилась предсказывать их появление. Всё было просто – они возникали в её голове в самые счастливые моменты, чтобы напомнить, кем она была на самом деле.

Кто бы ни прислал ей эту газету – а выбор потенциальных адресантов был не так уж велик, – добился своего. Катерина не понимала, почему это произошло именно сейчас, но зато было ясно, почему она в принципе её получила.

Если копнуть совсем глубоко, то дело было, конечно, в её характере и желании идти наперекор всему. По правде говоря, эту черту в себе Катерина очень даже любила. Ещё в юности она прекрасно видела, что её мать была из тех, кто беспокоился о мнении соседей куда больше, чем о мнении близких. Поэтому Катерина всегда восхищалась отцом – ядовитым, язвительным – он был её кумиром. Она помнила, когда первый раз решила, что будет похожа на него и считала, что выбранная линия поведения помогла ей проплыть сквозь жизненные невзгоды, не заработав лишних морщин.

Несмотря на протесты матери, которая считала, что дочке негоже выходить за человека из «простой семьи», а нужно тянуться к свету интеллигенции и строить карьеру, раз уж она выбилась из посёлка в город, она вышла замуж в восемнадцать. Закусив удила, сделала всё по обычной схеме – назло родительнице. Быстро создала новую ячейку общества и намеревалась доказать окружающим – а может быть, просто себе самой, – что можно успеть везде и всюду. И судьба приняла её вызов.

Беременность оказалась для неё неожиданным сюрпризом. Катерина осознавала, какие именно действия привели к такому результату, но всё равно была слегка обескуражена. Она, конечно, справилась, и спустя годы воспоминания о тех временах казались ей даже приятными, но тогда ей было очень тяжело. Она сидела с тетрадкой на коленях и младенцем у груди – бесконечные строчки лекций, бесконечная ночь, бесконечная усталость, когда ты разрываешься от того, что во имя материнства хочешь обнять тёплого малыша и заснуть, и не можешь этого сделать во имя себя.

Жалела ли она, что вышла замуж так рано? О, да. Была одна оговорка – у всех матерей есть такая оговорка, она подходит для разных случаев: неудачного брака, удачного брака, раннего, позднего, – если эти дороги вели к встрече с её ребёнком, то оно того стоило.

И всё же она тогда думала, что если убрать из этой истории сына – представить, что он появился бы такой, как есть, в любом случае, при любых обстоятельствах, то она жалела. Она не плакала – вот ещё, глупости! – это злость выливалась из её глаз по ночам, и она кусала подушку, чтобы не издать лишнего звука.

Что, если бы она не поторопилась с замужеством? Может быть, она бы больше путешествовала. Уехала бы жить в другой город, ей ведь ничего не стоило уехать работать даже на Север или Дальний Восток – она была охоча до опыта. Может быть, покорила бы столицу, может быть, покоряла бы мужские сердца. Она бы жила, и перед ней были бы открыты все возможности, бесконечное море, бесконечное небо и она, сильная, молодая, способная на всё.

А потом Стёпа умер и, отнюдь, легче не стало. Помимо волнений, соответствующих случаю, она испытывала вину за свои мысли – за то, что была недостаточно с ним счастлива – с хорошим, надёжным человеком, за то, что и горевать-то толком не могла. Она тогда не знала, что с чувством вины ей предстоит жить много лет, и она научится это делать виртуозно – так, чтобы никто из окружающих не подозревал, что у неё есть совесть или душа.

Но душа у неё имелась, и именно благодаря этому она не стала никому ничего говорить о той газете. Она всё решит сама, просто пока было непонятно, что именно нужно было решать. Все размышления заводили её в тупик, но её личная удача заключалась в том, что всегда имелись проблемы, на которые она могла отвлечься.

Например, на сына, который стоял перед ней во дворе больницы, сложив руки в карманы, и, судя по недовольно сморщенному лицу, отказывался принимать её потребность в никотине. Катерина помахала рукой, отгоняя полупрозрачные струйки в сторону от него.

– Ты, сынок, никак бредишь, – заключила она, – всё это время мы изо всех сил старались, чтобы Маша всё вспомнила, а теперь ты хочешь, чтобы она чего-то не вспомнила?

Василий вздохнул, устало потёр глаза.

– Я просто уточняю, может ли быть так, что она вспомнила, как это объяснить, общую канву жизни, а некоторые события не вспомнила вообще?

– Какие? – Катерина нахмурилась, разглядывая его.

– Я не могу тебе сказать.

– Ладно, – она подавила раздражённый вздох – вот так всегда, информацию из него приходится вытягивать клещами, – какого плана события-то? Радостные? Печальные? Травмирующие?

– Не радостные, – обтекаемо ответил он.

– Всё может быть. А ты боишься, что она что-то вспомнила и не говорит?

– Нет. Я бы не хотел, чтобы она вспоминала. По крайней мере, пока.

И вот они снова вернулись к началу, диалог можно было начинать заново. Катерина на секунду прикрыла глаза.

– Она скорее всего вспомнит, что бы там ни было, и ты не сможешь этому помешать, – ровным голосом сказала она, делая очередную затяжку, – так что, если это что-то тяжёлое, то тебе лучше подготовить почву. А ещё подумай, так ли тебе нужно, чтобы она не вспоминала? Будет ли это честно по отношению к ней?

«О чём вообще речь? Они кого-то убили и закопали? В деле всё-таки замешан любовник? Или любовница?» – Катерина покосилась на сына и покачала головой. Он мучился из-за дурацкой записки, а тут целая любовница! Он бы тогда не то что бессонницу заработал от стресса, его бы, наверное, хватил какой-то удар от такого нарушения собственных нравственных норм. Но что-то у них всё же произошло, раз уж он отчаялся до такой степени, что пришёл к матери за советом. Но она, как обычно, не в силах была ему помочь.

– Ты сейчас домой?

– Нет, мне нужно дописать истории.

Катерина взглянула на часы. Однако домой он не торопился. Уже был вечер, и когда он позвонил ей и попросил о встрече, она как раз направлялась в сторону стоянки для персонала.

– Маша дома одна? – осторожно спросила Катерина, – У неё всё хорошо?

– Я звонил ей только что. Всё нормально.

Он отвёл глаза.

«Ясно. Ничего нормального там нет. Может, он по своей благородной дури рассказал ей про записку и теперь мучается? С него станется».

– Если устанешь говорить загадками и держать всё в себе, то я буду рада, – она затушила сигарету о край мусорки, – поговорим предметно – может быть, так я буду более полезна.

– Нет, спасибо, мама, ты мне и так очень помогла. Я побегу.

Он поцеловал её в щёку и ушёл по дорожке в сторону детского корпуса. Вот и всё, весь разговор. Несмотря на его слова, Катерина чувствовала себя несколько бесполезной. Она ничего не понимала, и это ей совсем не нравилось.

«С другой стороны, это и не моё дело, что там у них происходит, – подумала она, – главное, говорить себе это почаще».

Из-за всех этих непредвиденных задержек Катерина сбилась с идеально выверенного графика и попала в огромную пробку. Она сидела, барабаня пальцем по рулю, и размышляла о том, что нужно было менять машину на другую, с автоматической коробкой передач. Дорога была с уклоном, и трогаться в горку, чтобы проехать всего несколько метров, ей надоело.

Ей вообще не нравилась эта машина – слишком женская. Когда он подарил её, она изобразила очень неправдоподобный восторг, внутри кипя от возмущения – как он мог подумать, что ей понравится что-то такое стереотипное! А потом она заметила искры веселья, прыгающие в его глазах, и поняла, что он сделал это нарочно, чтобы подразнить её.

На самом деле, Катерина очень редко ездила за рулём сама. Каждое утро в семь тридцать он лично ждал её во дворе. Говорил, что без инъекции её яда не продержится до вечера. Он, в принципе, много чего говорил. Кому-то казался грубоватым, кому-то – непонятным… Но только не ей. Она знала, что слова ничего не значат. А значат только лишние – совсем не лишние – полчаса вместе каждое утро.

Но его эта машина уже тоже не очень-то устраивала – он что-то говорил про боковые подушки безопасности и про какие-то шторки. Он волновался, зная её стиль вождения: чересчур резкий, по его мнению.

Ворчала из-за машины Катерина только под настроение. В конце концов, этого он и добивался. Чаще всего ей было всё равно – обычное средство передвижения. Она снисходительно думала, что уж в этом она может ему уступить: хочется ему, чтобы она каталась на красной малолитражке – бога ради, ей не жалко. Совсем не тот вопрос, из-за которого она будет вставать в позу.

Плюсом её дамской машинки было то, что места для парковки она требовала немного, а в их городе было столько автомобилей, будто водителем был каждый житель, включая дряхлых стариков и младенцев. Поэтому, в очередной раз уместившись на небольшом клочке свободного пространства во дворе своего дома, Катерина довольно улыбнулась. В зеркале заднего вида был виден только её лоб с тонкими заломами, которые так же тонко намекали ей, что уколы красоты пора было повторять.

Катерина достала телефон из сумки и набрала номер своего косметолога. Придерживая трубку плечом, она вышла из машины и закрыла дверь.

– Что, только на следующей неделе? – недовольно протянула она, распахивая дверь небольшого магазинчика около её дома. На звук её голоса обернулось несколько покупателей, среди которых она узнала соседа по подъезду. Она кивнула ему и прошла к ящикам с овощами, – Ну, хорошо. Записывай, приду.

Закончив говорить, она раздражённо сунула телефон в сумку. Ей совершенно не хотелось никуда ехать на следующей неделе, учитывая, что где-то в эти дни должен был вернуться он.

Она покидала в корзину всё, что ей было нужно, и подошла к кассе. Сосед оказался в очереди прямо за ней. Краем глаза она заметила у него в руках стеклянную бутылку. Стараясь откровенно не разглядывать его покупки, она быстро оплатила товары и только тогда как бы невзначай кинула взгляд на поллитровку в его руках.

«Водка. Всё-таки пьёт, – в душе поднялась брезгливая жалость, – жаль, нормальный был мужик». Она давно уже заметила, как он изменился. Раньше бодрый и активный, в последнее время он стал выглядеть всё более потрёпанным и неухоженным. Она понятия не имела, что у него случилось – близко с ним не общалась, даже имя его не назвала бы, да и не интересовалась никогда. Честно говоря, ей своих проблем было достаточно. Единственное, что её волновало – это то, что у него была огромная овчарка, и он выгуливал её без намордника. «Страшно представить, что может случиться, сорвись эта псина с поводка пьяного хозяина, – Катерина вышла из магазина и посмотрела налево, где, привязанная к изгороди, смирно сидела собака соседа, – я просто надеюсь, что она дрессированная».

В почтовый ящик Катерина теперь заглядывала с опаской. Сегодня никаких сюрпризов, к счастью, не было. Значит, можно было выдохнуть. Значит, можно было один вечер не барахтаться в собственных воспоминаниях и спокойно отдохнуть.

Хотя, конечно, у неё всё равно не получится.

## Глава 16

Ничего на свои места вставать не хотело. У Маши было ощущение, словно она вытряхнула идеально сложенные детали из коробки, а обратно они почему-то уже не помещались. Василий старался как можно больше времени проводить на работе. Каждое утро они пересекались взглядами, и она видела, что ему хочется подойти к ней. Но он, конечно же, этого не делал – поддерживал глупый статус-кво, обозначенный Машей.

Она и сама была не рада. Его явно что-то беспокоило, и пару раз он будто хотел начать разговор, но так и не решался. Он ушёл в себя, закрылся – и это было настолько на него не похоже, что она не могла спокойно спать. Впрочем, тяжёлые сны мучили не только её. Однажды ночью она проснулась от того, что Василий прижал её к себе, стискивая руками до боли. Он шептал ей что-то, и из этого полусонного бреда она поняла – ему снилось, что она снова исчезла. В тот момент она сдалась, обхватила его губы своими, успокаивая, лаская. Невозможно было остановиться. Невозможно разделиться.

Утром они вели себя как ни в чём не бывало. Обсудили дождь, сочными струями смывавший постылую грязь, приносящий облегчение. Поговорили о планах на день. Оба пришли к безмолвному соглашению: то, что происходит ночью, в ночи же и умирает. Правда утра заключалась в том, что ничего не изменилось.

Эта двойственность её убивала. Невозможно было находиться рядом с ним, не касаясь, не думая о его губах и руках. Невозможно было смотреть на его уставший, потухший взор. Но ещё невозможно было закрыть глаза на историю с запиской. Забавно – на человека, кто постоянно подводит тебя, ты начинаешь смотреть снисходительно – мол, такова его природа, что поделать. Если человек тебе врёт – ты просто ему больше не веришь. А если оступается человек, не дававший повода в себе усомниться, это кажется трагедией, ложкой дёгтя, пятном на солнце…

И Маша мучилась, маялась, стараясь заполнить длинные дни делами.

Она стала много рисовать, и неожиданно это принесло ей некоторое успокоение. Она могла начать рисовать с утра и очнуться уже ближе к обеду, не думая о проблемах, не размышляя. Ей даже стало всё равно, насколько хорошо у неё получается. Она рисовала потому, что ей так хотелось, и вовсе не обязательно, чтобы из-под её кисти выходили шедевры.

Ей только жаль было потерянного времени, хотя она и понимала, почему так долго откладывала это занятие. Она просто слушалась мать, которая считала всё это чепухой. Слушалась несмотря на то, что та давно исчезла из её жизни, несмотря на то, что та сама не соблюдала свои постулаты – все те слова о долге и обязанностях оказались пустыми, ведь она ушла, наплевав на всё, спустя месяц после того, как их произнесла. А Маша отложила все мечты на будущее, лишь потом уже осознав, что во взрослой жизни свободного времени почти не бывает.

Зато сейчас времени у неё было достаточно, и она больше не собиралась терять его попусту. Она нашла какие-то курсы в интернете и каждый день пыталась совершенствоваться, старательно отмахиваясь от мыслей о том, что у неё нет таланта, что уже поздно и что всё равно это ни к чему не приведёт, потому что очень скоро ей придётся выйти на работу.

Если единственный смысл её рисования заключался в том, чтобы забыть о проблемах, она будет рисовать.

***

– Ну, вот так, примерно здесь он и был припаркован, – Маша махнула рукой, очерчивая пространство перед собой.

День стоял, надо сказать, апрельский. Только апрель может подарить надежду, раздеть до футболок и тонких курток, заставить расправить плечи и поднять голову, а потом швырнуть в радостное лицо пригоршню колючего снега. Иными словами, наступил холодный фронт. Маша мёрзла в тонком плаще, но дело нужно было сделать.

– Так, – пробормотал Саша, – я так понимаю, камеры ресторана сюда не достают.

– Я так понимаю, их никто не проверял, – нахмурилась Маша, – что мы вообще делаем, в чём смысл?

– Пойдём в машину, – Саша засунул руки в карманы, – я замёрз как собака!

Тепло салона благодатно влияло на настроение Маши. Она даже сняла плащ и кинула на заднее сиденье.

– Смысл в том, – сказал Саша, – что у меня есть в полиции знакомый, который может помочь.

– Ну, так пусть помогает! – пожала Маша плечами, – Мы-то что можем сделать?

– Да ладно тебе, это прикольно! – Саша слегка ткнул её кулаком, – Ты что, детективов не читала?

– А тебе что, приключений мало? – сердито сказала Маша, потирая плечо, – Потому что мне – более чем достаточно!

– Какая же ты гунда, – закатил глаза Саша, заводя мотор.

– Такого слова даже нет!

– Конечно, есть. Гунда – тот, кто гундит.

Он переставил машину на место, указанное Машей.

– Ну, кажется, у меня есть причины… – начала было она обиженно.

– Ой, да ладно! – фыркнул Саша, – Причины есть у всех и всегда. Главное – твоё отношение к ситуации!

Маша молчала, не желая признавать его правоту. Они медленно двинулись с парковки. Дорогу Маша помнила лишь частично, и они ехали практически наугад. Ресторан находился на окраине города, и некоторое время вдоль проезжей части им попадались только нежилые здания. Наконец, они въехали в спальный район.

– Это провал, – разочарованно протянула Маша, глядя на ряды абсолютно одинаковых домов.

– Пожалуй, соглашусь, – Саша сбавил скорость, оглядывая окрестности, – давай прокатимся всё равно?

Маша кивнула. Они кружили по району ещё, наверное, около получаса, непонятно на что надеясь.

– Как они тут вообще не путаются, – возмущался Саша, – как так можно жить?

– Ну, не все же наследники богатых родителей, чтобы жить в таком доме, как у тебя, – ехидно сказала Маша.

– Ах, какие мы умные, – скорчился Саша, – у меня, конечно, был хороший старт, но…

– Тихо! – Маша что-то заметила у входа в магазин, – Давай туда, аккуратно!

Саша медленно поехал вперёд, а Маша сползла по сиденью вниз, не отрывая взгляда от женской фигуры в конце улицы. На ней был пиджак с модной бахромой.

– Не может быть, – прошептала Маша, – это же…

Анна вышла из магазина и направилась в сторону одного из домов. Маша, путаясь в ремне, выпрыгнула из машины и побежала за ней. Ветер задувал за ворот тонкой блузки, она слышала, как Саша кричал что-то ей вслед, но не отводила взгляда от медленно движущейся фигуры впереди себя. Анна кинула взгляд через плечо и зашагала быстрее. Маше повезло, что она не начала бежать. Быстро сократив расстояние между ними, она вцепилась в рукав модного пиджака. Девушка резко обернулась.

– Что вам надо? – взвизгнула она. Несколько долгих мгновений Маша вглядывалась в её лицо, не веря своим глазам. Она отдёрнула руку.

– И..извините, – пробормотала она и тяжёло опёрлась на колени, еле дыша сквозь острую боль в боку, – обозналась.

– Истеричка! – подытожила девушка, которая определённо не была Анной. Одарив Машу и подбежавшего Сашу презрительным взглядом, она поспешила удалиться от них на максимально возможное расстояние.

– Ты чего, совсем с дубу рухнула? – Саша схватил её за плечо, – Ты знаешь, что после травм головы дают освобождение от физкультуры? Эй, ты живая?

– Думала… это Анна, – показала Маша пальцем, не в состоянии выровнять дыхание.

– Нельзя же так бросаться, – махнул рукой Саша, – тем более, сама подумай, каковы шансы её встретить?

Маша наконец смогла разогнуться и огляделась по сторонам.

– Пойдём заглянем в тот двор, вдруг нам повезёт, – она направилась было в сторону одного из домов, но Саша придержал её за локоть.

– Стоять! А ну, быстро в машину! Ты же голая почти, заболеешь!

– А кто говорил про приключения? – возмутилась Маша, выхватывая у него руку, – Я тебя не узнаю!

– Это я тебя не узнаю! Что ты так взвинтилась?

– Да потому что они разрушили мою жизнь! – получился почти крик. Это было настолько несвойственно для Маши, что Саша вздрогнул.

– Маш, ты чего? Всё же поправимо…

– Ничего не поправимо! – перебила она его, сжимая руки в кулаки, – Ничего уже не будет как прежде! Даже если и будет что-то хорошее, оно будет отравлено этим всем, понимаешь ты или нет? – она смотрела на Сашу, тяжело дыша.

– У вас что-то с Васей не так? – тихо спросил он.

Маша махнула рукой, обхватывая себя за плечи.

– Пойдём в машину, я замёрзла…

***

В итоге она, конечно, заболела. Простуда обернулась благостной передышкой – больше не нужно было изображать отчуждение, мучительно размышляя, какой урон нанесёт утреннее «привет» её гордости. Она просто лежала с температурой, он просто был рядом, жалел её, гладил своими волшебными руками.

В воскресенье вечером Маша поняла, что пора было возвращаться в реальность. Ей позвонила начальница.

– Не бери, – посоветовал Василий, заглянувший в комнату – он окопался за столом в гостиной, разгребая какие-то бумажки, – выходной же.

Но Маша со вздохом приняла звонок.

– Стрельцова, завтра нужно выйти в офис, – с ходу напала на неё Альбина Борисовна.

– Я болею, – поджала губы Маша. Она чувствовала дикую слабость и ломоту во всём теле, и голос начальницы отдавался в голове набатом. Надо отметить, это раздражало.

– Да-да, больничный на месяц, слышала, – отмахнулась начальница, – но этот месяц скоро закончится, и уже пора вливаться в работу…

– Вы не поняли, я прямо сейчас лежу с температурой.

– Ну, сейчас лежи, конечно, воскресенье же, – великодушно разрешила ей Альбина Борисовна, – а завтра выходи, я тебе сейчас скажу, какие таблеточки можно…

– Спасибо, конечно, но…

– Никаких но, Стрельцова! Мы и так уже держим тебе место второй месяц! Это невозможно!

– Вы правы, – тихо ответила Маша, – невозможно. Невозможно работать с вами больше.

– Что ты хочешь этим…

– Я выйду на следующей неделе, но только чтобы написать заявление об увольнении, – быстро, чтобы не передумать, Маша сбросила вызов. Сердце билось так же сильно, как во время жара. Она подняла глаза на Василия, который всё это время стоял у двери.

– Мышка, ты потрясающая! – сказал он улыбаясь.

– Я, кажется, сделала большую глупость, – пробормотала она, – не знаю, что на меня…

– Даже не думай! – он подскочил к кровати и выхватил телефон у неё из рук.

– Отдай, пожалуйста, – устало сказала Маша.

Ей совсем не хотелось с ним спорить. Василий нахмурился, почувствовав холодок между ними. Конечно, она выздоравливала, а значит, всё возвращалось на круги своя. Он молча положил телефон на тумбочку, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

Маша начальнице так и не позвонила.

## Глава 17

Катерина чувствовала себя дурацкой Мэри Поппинс, когда второй раз за последнее время звонила в дверь квартиры сына. Это было в два раза больше её обычного количества визитов за год. Хотя кого она обманывала – это примерно равнялось количеству её визитов за всё время, что сын с невесткой жили в этом доме.

«Если ты мать, тебя это когда-нибудь догонит», – отстранённо думала Катерина, – «всё то время, что ты не тратила на ребёнка в детстве, придётся тратить на него потом. Ну, или почти на него».

Дверь открылась, и удивлённая невестка впустила её в дом. «Прихожу сюда, чтобы поражать», – мысленно фыркнула она. Откровенно говоря, она удивляла и саму себя. Вроде бы отношения в семье сына развивались таким образом, как она и предполагала, но удовлетворения это знание ей не принесло. Ещё она поняла, что весь её имидж отвлечённой матери трещит по швам, и ей стало казаться, что отстранённой быть легко, когда у всех всё вокруг хорошо. А сейчас она уже была по уши в их проблемах и отношениях.

– Васи нет, он ещё в больнице, – растерянно сообщила Маша, семеня за ней на кухню.

– А я и не к нему, – отрезала Катерина, – не он же прячется и прогуливает мои осмотры и консультации психолога.

– Простите, – Маша потупила глаза, опускаясь на стул, – я болела, и поэтому…

– Что у вас творится? – перебила её Катерина, усаживаясь напротив. Она прикусила язык – совсем не хотелось выглядеть как курица, прибежавшая узнать, кто обидел её цыплёночка.

– В каком плане? – нахмурилась Маша. «Всё ты поняла, дорогая», – Катерина многозначительно подняла брови.

– В том самом, – она поставила подбородок на сцепленные руки, не отводя взгляда тёмных глаз от Маши. Та откинула притворство и посмотрела ей в ответ неожиданно смело.

– Он попросил вас прийти?

– Брось. Ты же знаешь, что нет, – Катерина хмыкнула, – просто мы на днях виделись в больнице, а у него всё на лице написано. Поставишь чайник?

Пока невестка возилась у плиты, Катерина крутила в руках зажигалку, которую машинально достала из сумочки. Курить хотелось ужасно. Странно, но она понятия не имела, как подступиться к Маше. И она прекрасно осознавала, в чём дело. Чёртово чувство вины – она ведь тоже с удовольствием поверила, что невестка сбежала с любовником. Она пожалела своего ребёнка, который спрятался от тяжёлой реальности не самым удачным образом. «Типичная мамка», – прошептал хриплоголосый в её голове, как обычно, слегка осуждающе. Катерина тряхнула идеально уложенными кудрями.

– Не хочу выглядеть как злая свекровь, защищающая своего драгоценного сыночка, – призналась она, наблюдая, как Маша заваривает кофе, – хотя в какой-то мере так и есть.

Маша слегка кивнула, как бы принимая её условия. Она поставила две чашки на стол – сахара и сладкого не предложила – в этом их вкусы совпадали. Василий всегда говорил, что рядом с ними, ненавистницами глюкозы, ему кусок в горло не лезет, и самостоятельно съедал целую вазочку конфет. От нервов, наверное.

– Но хочу быть с тобой честной. Когда я говорила, что твой душевный покой важнее всего, я не имела в виду, что нужно плевать на покой всех вокруг.

Маша быстро подняла на неё взгляд. Ясный, острый, он отличался от её обычного взора оленёнка.

– Что вы имеете в виду? – резко спросила она. В глазах светилась обида – этого Катерина и добивалась.

– Ты не думала, каково ему пришлось, когда ты пропала? Просто исчезла – без ответа, без привета?

– Я же не…

– Ну, конечно, ты не хотела! Но, потрудись и поставь себя на его место.

Маша молчала, сжав губы в тонкую линию. На её лбу появилась морщинка.

– Он перестал спать. Бессонница – штука коварная.

«Засыпаешь – перед глазами сцены из прошлого, кошмары. Просыпаешься – кошмары продолжаются», – Катерина сморщилась и сделала небольшой глоток кофе.

– Он же не мог совсем не спать, – сдавленно произнесла Маша.

– Подозреваю, что периодически он просто отключался, засыпал на ходу. Хорошо, что этого ни разу не случилось за рулём, например. И у этого всего были последствия – тремор, заторможенность. Представь себе такого вот хирурга! Ты хоть интересовалась, почему он оказался в отпуске?

Невестка молча покачала головой. Катерина вздохнула.

– Так что, если ты переживаешь из-за этой записки, то не стоит.

Маша, как ни странно, не спешила с ней соглашаться. Напротив – она скрестила ладони на столе и выглядела, скорее, задетой.

– Значит, вы тоже знаете про записку. Значит, с вами он тоже это обсудил, – её лицо исказилось нервной, горькой улыбкой, – и как же вы все себе это представляли? Что я ушла, плюнув на него, плюнув вообще на всех! Каким человеком я вам казалась, если вы в это поверили? Или я была таким человеком?

Катерина смотрела, как невестка крутит на пальце обручальное кольцо. Такой реакции она определённо не ожидала.

– Никто всерьёз в это не поверил, – сказала она, – просто так было проще.

– Да, – Маша оставила в покое своё кольцо, – вам так было проще. Вася сказал мне то же самое. Но я не представляю, что должно было быть там написано…

– Да какая разница? – Катерина пожала плечами, – Если он убедился, что ты цела, и смог поспать.

Маша посмотрела на неё непонятным взглядом.

– Разница есть, – тихо сказала она, – я бы не поступила так жестоко, и он должен был это понимать.

Катерине на секунду показалось, что Маша была права, и это её слегка обескуражило. Изо всех сил стараясь двигаться царственно и неторопливо, она встала.

– Ты не против, если я закурю?

Маша покачала головой, что было не совсем понятным жестом, но поскольку ярых протестов не последовало, Катерина решила, что можно. Открыв раму и прикурив сигарету, она повернулась к невестке.

– Маша, – как можно мягче начала она, – твоя обида несколько раздута. Он быстро понял, что эта записка – полная чушь, и что никаких измен не было, – Катерина с удовольствием затянулась, – и я почти уверена, что в вопросах предательства вы оба разбираетесь на уровне первоклашек, раскидывая все отношения между людьми на плохо-хорошо. В реальной жизни всё бывает куда более запутанно и сложно. Так что можешь считать меня дрянью, но я кое-что про измены знаю.

– Вы? – Маша расширила глаза.

– Приятно, что тебя это так удивляет, – хмыкнула Катерина, – в далёком прошлом судьба свела меня с одни человеком, у нас начался бурный роман. Всё было идеально. Кроме того, что он был женат.

– Он что, не сказал вам об этом?

– О нет, я прекрасно знала. Знала всё и даже больше, чем нужно, – Катерина выпустила кольцо дыма в окно и затушила сигарету, – но мне было всё равно.

Она перевела взгляд на невестку, размышляя, стоит ли добавить подробностей, или та уже в нужном состоянии ужаса и отвращения.

– Я же говорила, вы даже не представляете… – покачала головой Катерина, – Всё закончилось очень плохо.

– Жена узнала? – прошептала Маша.

– Да. Узнала вся семья. Он защитил меня, как мог, – Катерина прикрыла окно и вернулась за стол, – для меня было главным, чтобы это не коснулось сына. Он до сих пор не знает этих подробностей.

Маша кивнула, как бы подтверждая готовность держать всё в секрете.

– Я не считаю вас дрянью, – тихо сказала она, – просто, вам… не повезло.

Катерина засмеялась.

– Маша, – сказала она почти с нежностью, – если мне просто не повезло, то что говорить о вас?

На какое-то время в кухне повисло молчание. Маша теребила кончик расслабленной косы. Она вся была олицетворением уюта, в мягкой кофте, пушистых тапках. Катерина раньше думала, что она такая же и внутри, считала, что видит её насквозь. Но сейчас она не была в этом так уверена.

Невестка откинула косу за спину и глубоко вздохнула, собираясь с духом.

– И всё-таки, у нас совсем другая ситуация. И я уже говорила это Васе, но скажу и вам. Мне нужно время, чтобы во всём разобраться.

На стене тикали часы, отсчитывая минуты, о которых так просила невестка. Время – роскошный дар. Катерине его всегда не хватало – она постоянно торопилась, спешила, ошибалась. Вся жизнь пронеслась как на быстрой перемотке, и вот – она зависла в этом апреле, в этой кухне, с женой сына, тоскливо смотрящей на неё и просящей о лишних минутах. Катерина медленно прикрыла глаза. Она приехала сюда лишь для того, чтобы убедить Машу простить её сына, чтобы он снова был весёлым и бодрым, хорошо кушал и много гулял. И что в итоге?

В итоге она влезла туда, куда планировала никогда в жизни не влезать, нарушила все свои же правила и чувствовала себя при этом не умной и всезнающей, как задумывалось, а жалкой идиоткой. «Не совала нос в жизнь детей, нечего было и начинать», – подытожила она, мечтая о том, чтобы у неё зазвонил телефон, и её стратегическое отступление не выглядело бы как бегство. Но помощь, как обычно, не пришла, и ей пришлось поднимать веки, как-то смотреть в глаза Маше, изящно избегать неловкости и прощаться.

В распахнутом пальто, забыв повязать на шею шарф – конечно же, вовсе не выглядящая как женщина, спасающаяся бегством, – она вышла из подъезда. Телефон в её сумке зазвонил.

«Именно сейчас, – с досадой подумала она, копаясь в сумке и пытаясь найти источник назойливого звука, – а не пятью минутами раньше, когда мне это было необходимо».

– Алло, мне сейчас не очень удобно…

– Конечно, Кэт, – невозмутимо отреагировал он, – но я, вообще-то, хотел сказать, что прилетаю в четверг.

– О, – ответила она, пытаясь игнорировать глупую радость, вспыхнувшую в груди, – так скоро? Что, полтора месяца уже прошло?

Он засмеялся, низко, хрипловато, что никак не помогало ей во внутренней борьбе с иррациональными чувствами.

– Как у всякой деловой женщины, у тебя должен быть календарь, куда ты записываешь свои дела и, как я полагаю, в том же календаре ты вычеркиваешь дни, думая о нашей встрече.

– Как и всякий мужчина, ты мыслишь стереотипами, – фыркнула Катерина. Её негодование можно было понять – в конце концов, ничего она в календаре не вычеркивала. Она делала это мысленно.

– Туше, Кэт, ты кругом права.

– Естественно.

Игнорируя его насмешливый тон, она запахнула пальто на груди и бодро пошла в сторону своей ужасной машины.

– И куда ты бежишь, какие мировые проблемы ты решала сегодня вечером?

– Ездила к Маше.

– Инспекция в лице злой свекрови?

– Почти, – Катерина села в автомобиль и завела мотор, – хотела кое-что объяснить.

– Дай угадаю: ты пришла, мудрая и великолепная, провела воспитательную беседу, покурила и ушла, а невестка рыдала от благодарности?

– Ты всё паясничаешь, – недовольно сказала Катерина, думая, что если Маша и рыдала, что было вполне вероятно, то точно не от благодарности, – а я вот зачем-то полезла со своими нравоучениями к взрослым людям в семью.

– Обычное проявление проблемы отцов и детей. Как ты за столько лет умудрилась не столкнуться с ней?

– Не знаю, – пробормотала Катерина, – возможно, благодаря тому, что я не отец.

Его короткий смешок был немного грустным, а может быть, ей показалось, ведь она знала, что он хлебнул тех самых проблем полную чашу. Долгие годы бессмысленной, бесполезной, бесплодной борьбы изнуряли его. Но он делал всё правильно – не оставлял попыток наладить отношения и, постепенно, от полного отчуждения с ребёнком, считавшим только свои чувства и желания главными, пришёл к примирению, которое, по правде говоря, было настолько хлипким, что то и дело грозило разрушиться и похоронить под своими обломками всех причастных.

– Как обстановка? – осторожно спросила она, зная, что вопрос, скорее всего, испортит ему настроение. В то же время она не могла не спросить.

– Стабильно паршивая, – ответил он довольно мрачно, – мы прошли стадию выяснения обстоятельств и застряли на стадии понимания.

– Ничего нового, – вздохнула Катерина. Ей нечего было добавить: она была последним человеком, который мог ему помочь.

– Ты уже за рулём? Тогда лучше перезвони из дома.

– Да ладно, я сейчас подключусь к магнитоле…

– Не надо, Кэт, будь осторожна. И не гоняй.

Он всегда ей говорил «будь осторожна и не гоняй», как бы она ни возмущалась. Не сразу ей стало понятно, что он, в целом несуеверный человек, считал это своеобразным оберегом. Катерина в такие моменты вспоминала свою бабушку – не ту, что считалась ведьмой, а мать своего отца. Она крестила их на прощание, когда они уезжали от неё на папином мотороллере. Катерина сидела в кузове, одной рукой прижимая к себе большую банку самого вкусного в мире малинового варенья, а второй крепко держась за борт. Подпрыгивая на каждой кочке, она смотрела на бабушку, шепчущую слова молитвы до тех пор, пока та не скрывалась за поворотом.

– Созвонимся позже.

Она почти не нарушила данного ему обещания и добралась до дома без приключений. Светлые воспоминания о собственной бабушке были слегка омрачены бабушками настоящими – теми, что сидели у подъезда и обсуждали какую-то новую жиличку, которая, по их мнению, была представительницей древнейшей профессии.

На этаже было темно, и, пощёлкав выключателем, Катерина выругалась. Кажется, лампочка перегорела. Она включила фонарик на телефоне и пыталась попасть ключом в замочную скважину, когда заметила, что с дверью что-то не так. Она посветила на неё и охнула – вся глянцевая, дорогая панель была покрыта кривыми подтёками краски. Она поражённо коснулась её пальцами, и в этот момент замигал, включился свет. Часто моргая, чтобы глаза привыкли, Катерина сделала шаг назад и поняла, что уродливые линии складывались в буквы. Невольно шевеля губами, она прочитала: «ШЛЮХИ ГОРЯТ В АДУ».

## Глава 18

– Здравствуйте, сегодня ваш водитель Богдан. Оцените, пожалуйста, поездку в приложении…

– Заткнись уже, – закатила глаза Маша, пристёгиваясь ремнём, – мне и так неловко, что вы со мной нянчитесь.

– Мы же друзья, – пожал плечами Богдан, заводя машину и выезжая со двора, – и потом, лучше я сегодня побуду твоим личным водителем, чем потом снова буду ходить и искать по подворотням твой изуродованный труп, брр!

– Фу, – Машу передёрнуло, – но всё-таки настанет момент, когда мне придётся выйти из дома одной.

О том, чтобы Даниил получил по заслугам, она уже и не мечтала. Для этого нужно было вспомнить события того дня, когда она пропала, а это было почти невозможно. Катерина объяснила ей, что воспоминания о событиях, произошедших непосредственно перед травмой, почти никогда не возвращаются. Так что, она смирилась. Непонятно было только, как жить дальше и не оглядываться в ужасе на прохожих.

– Ну, ты вроде бы делаешь всё, чтобы не выходить, – фыркнул Богдан, – серьёзно собралась увольняться?

– Вообще-то нет, – Маша прикусила губу, – план поменялся, мы едем извиняться перед начальницей.

Богдан покачал головой.

– Жаль, а ведь ты была для многих из нас примером смелости и решимости.

– О чём ты?

– Ну, смотри. Звонит мне любезный друг Василий и между делом восхищенно рассказывает, как ты дерзко ответила своей хамоватой работодательнице. Я, человек робкий и застенчивый…

– Ну да, – фыркнула Маша себе под нос.

– … в тот миг осознал, что живу в таком же постоянном эмоциональном напряжении, только его источник – не начальница, а моя девушка. Я приступил к решительным действиям и…

– Попросил её не звать тебя «Богдаша»? – не выдержала Маша.

– Я вообще с тобой не буду сейчас разговаривать, – пообещал он, – включу услугу «молчаливый водитель», и только попробуй не поставить мне пять звёзд!

– Ну ладно, прости, продолжай!

– Да расстались мы, – тяжело вздохнул Богдан.

– Мне очень жаль, – сказала Маша и, поймав его недоверчивый взгляд, поспешила добавить, – тебя! А не то, что вам пришлось расстаться.

– Тут даже мне не очень жаль, – признался Богдан.

– И как оно было?

– Поверь, ты не хочешь знать подробностей! Ты таких ссор никогда в жизни не видела, наверное! По крайней мере, не участвовала. Вы же как ругаетесь, я слышал один раз: «да, Мышка», «конечно, Васенька»!

– Перестань! – Маша, смеясь, замахала руками, на самом деле надеясь, что он продолжит отвлекать её от насущных проблем.

Вчерашний визит Катерины вызвал в ней такой букет противоречивых чувств, что она запуталась ещё больше. Она не решилась начать разговор с Василием – он пришёл поздно и сразу лёг спать, сославшись на головную боль. Это оставило её наедине со своими мыслями на срок, которого почти хватало, чтобы сойти с ума.

Да и сам факт того, что Катерина приходила, её волновал. Маше она всегда нравилась – умная, сильная, красивая – недостижимый идеал женщины. Ей всегда хотелось быть хоть немного похожей на свекровь и, стыдно было самой себе в этом признаться, хотелось её одобрения. Но вчера она поняла, что Катерина всегда будет в первую очередь думать о сыне.

«Это логично, только вот никто не волнуется так за меня», – думала Маша. Она остро ощущала своё одиночество. За её спиной не было никого: ни отца, ни матери, ни братьев-сестёр. Откажись от неё муж, и кому она будет нужна? Ответ «самой себе» Машу почему-то не устраивал. С другой стороны – отец был жив, и она даже знала, как с ним связаться… Маша тряхнула головой. «Может быть, мать всё сделала правильно. Никаких привязанностей, никакой боли, никаких сомнений. Это ли не здоровый эгоизм?»

– Машка, ты смеялась-смеялась, да и застыла с перекошенным лицом. Ты там живая? Давай, пожалуйста, помирать не на моём дежурстве, а то Вася меня со свету сживёт.

– Да я нормально, вон, смотри – место, вставай туда.

Богдан припарковался около офисного здания, где работала Маша.

– Так, давай бегом – туда и обратно, бесплатное время ожидания…

– Да господи, – засмеялась она, вылезая из машины, – сейчас буду!

Быстро взбежав по ступеням крыльца, Маша толкнула прозрачную входную дверь. Внутри всё было так, как она помнила – серый, будто разбитый, мрамор пола, стены в катышках краски, трескучие лампы с пожелтевшими плафонами – словом, типичное бюджетное учреждение. В такой обстановке не то что работать не хочется – иногда нет никакого желания жить, особенно когда на носу квартальный отчёт.

– Пропуск? – бесстрастным голосом спросил вахтёр, вырывая Машу из оцепенения.

– Э-э-э, я, кажется, забыла его.

– Без пропуска не пущу.

– И что же делать, если у меня его с собой нет?

– Звоните, пусть вас встретят.

– Прекрасно, – пробормотала Маша, в очередной раз чувствуя себя глупо. Номера коллег канули в Лету вместе с украденным телефоном, и сейчас у неё был только номер начальницы, которой она звонить совершенно точно не собиралась.

– Может быть, вы сами позвоните в мой отдел? Я работаю в бухгалтерии, на втором этаже.

С крайне недовольным видом вахтёр снял трубку и, перелистнув страницу в засаленном гроссбухе, набрал несколько цифр.

– Сейчас за вами спустятся.

Маша облокотилась на стену – гадая, кого же за ней пришлют, надеясь, что не Лену, самую главную сплетницу их отдела. Но, едва увидев невысокую, чуть полноватую фигуру, поворачивающую из-за угла, она поняла, что надеждам не суждено было сбыться.

– Привет, Маша! – она протащила её мимо вахтёра и крепко обняла, обдав запахом сладких духов, – Ну как ты?

– Да, ну, я…

– Можешь не отвечать, ясно, что не очень! Ты к Альбине? Она сегодня в благости, – коллега тащила её в сторону лестницы, особо не ожидая от Маши реакции. Она напоминала ей журналиста, пишущего для жёлтой газеты – казалось, Лена могла составить целый компрометирующий рассказ, довольствуясь всего лишь Машиным невнятным мычанием.

– Ты, как с ней пообщаешься, заходи, чай попьём! У Бариновой вчера дочь родила, она притащила тортик! Представляешь, моя любимая «Прага»!

– Не смогу задержаться, меня ждут, – Маша с огромным трудом не скривила лицо – она терпеть не могла «Прагу».

– Жаль, – Лена надула губы, – а вообще-то, могла бы и уделить минутку в благодарность за то, что не выдала тебя.

– В смысле «не выдала»?

– Ну, я ментам не стала рассказывать, что ты убегала с работы пораньше с таким темноволосым красавчиком! Я-то знаю, что это не твой муж был! – Лена подмигнула ей. Маша замерла как вкопанная, а коллега продолжила, – Так что с тебя причитается!

– Куплю тебе ещё одну «Прагу», – машинально ответила ей Маша. Лена засмеялась и, вполне удовлетворённая, побежала в сторону своего кабинета. Маша же вместо того, чтобы следовать в том же направлении, развернулась в обратную сторону и почти на ощупь дошла до туалета. Она заперлась на задвижку и упёрлась руками в раковину, глядя на себя в старое, покрытое тёмными пятнами зеркало. Кажется, она поняла, про что говорила Лена.

Привычное отупение – так она бы назвала своё состояние. Вроде не впервой, а всё так же больно. Казалось бы, случаются с людьми вещи и похуже! Но, честно говоря, кого вообще интересует, что там происходит с другими людьми, когда ты здесь, на острие своего отчаяния. Опять.

Она держалась только ради Васи. Механически выполняла какие-то действия: вставала, умывалась, красила ресницы, шла на работу. Она не могла ему показать, что разваливается изнутри, иначе не выдержит и он – решит, что виноват. Она знала – он тоже не показывает ей и половины своих переживаний. Так они и держались – друг за друга, во имя друг друга.

В обед она решила выйти из тёплого офиса на улицу – октябрьский день был отвратительно холодным, но ей хотелось испытать дискомфорт, отвлечься от мыслей, уныло бредущих по кругу в голове.

– Мария, – раздалось откуда-то сбоку. Повернувшись на звук, она вздрогнула.

Он изменился с тех пор, когда она видела его в последний раз – тогда он обнимал её ноги, умоляя о прощении. Сейчас он был совсем другим. Чёрные волосы стал зачёсывать назад, черты лица, сохранив своё изящество, стали жёстче, острее. Что-то в его взгляде говорило ей, что на колени он падать больше не собирается.

– Чт…что ты здесь делаешь? – спросила Маша, с подозрением рассматривая огромный букет, который он держал в руках.

– Я пришёл ещё раз извиниться, – он улыбнулся, – это тебе.

Маша машинально взяла букет в руки. Пионы – её любимые, ярко-розовые. Где он только достал их в октябре?

– Спасибо, – растерянно сказала она.

– Выпей со мной кофе, пожалуйста.

Маша колебалась. Он улыбался ей – у него была приятная улыбка. Он подарил ей цветы. Ей так хотелось убежать от своих мыслей. Как она могла отказать?

Она встречалась с ним сама. Она виделась с ним, общалась. Она сама во всём виновата. Маша вцепилась в раковину, чтобы не упасть. Ей тогда почему-то было очень плохо – возможно, стресс или выгорание, она не могла сказать точно. Даниил оказался приятным и понимающим собеседником, они даже запланировали следующую встречу…

Он ведь так и говорил ей, что они должны были встретиться в тот день, когда её ударили по голове. Получается, в этом он не врал. Неужели её ударили по голове не просто так? Что, если он всё это спланировал заранее?

Машу передёрнуло. В дверь постучали, и она, помыв руки, поспешила покинуть туалет. За дверью, к счастью, была незнакомая женщина, и Маша, напрочь забыв про цель своего приезда, торопливо направилась к выходу.

– Ну и как, успешно? Эй, ты чего какая? – Богдан нахмурился, глядя на неё, – Что с тобой сделала твоя грымза-начальница?

– Всё хорошо, там просто душно, – Маша поспешила отвернуться от него, лихорадочно соображая, что же делать дальше. Ей нужно было созвониться с Алёной. Может быть, она что-то знала. Она сделал глубокий вдох и медленно выдохнула:

– Отвези меня, пожалуйста, домой.

***

Они расположились в кафе недалеко от её работы. Он угостил её кофе – от еды она отказалась. Было странно и нелепо сидеть с ним вот так запросто, словно и не было никаких проблем. Но он неожиданно оказался приятным собеседником. Хотя ей ведь и тогда понравилось с ним беседовать – в тот единственный раз, когда они…

– Я хотел извиниться, – казалось, что он говорил вполне искренне, – я понимаю, что такое не прощают, но… В тот день были именины моей матери, я поминал её и был сам не свой. Наверное, мне вообще не следовало выходить из дома…

– Я знаю про твою мать, и мне очень жаль, – тихо сказала Маша, стараясь не смотреть ему в глаза, – ты же знаешь, что моя мама бросила семью много лет назад? Мы не виделись с тех пор.

– Надо же. А отец? Наверное, быстро забылся с другой женщиной?

– Вовсе нет, – Маша вздохнула и сделала крохотный глоток кофе – всё ещё безумно горячего, – он тяжело переживал её уход. Очень нескоро он начал уже следующие отношения.

– Либо он не ставил тебя в известность, – Даниил провёл пальцем по губам.

– Возможно, – согласилась Маша. У неё не было никаких сил спорить, – мы сейчас с ним не общаемся.

– Жаль. А как с родителями мужа? Нормальные отношения?

– Васин отец погиб очень давно, – Маша криво улыбнулась, – так что он попадает в наш клуб неполных семей.

Даниил не улыбнулся.

– А мать?

– С ней всё хорошо. Врач, серьёзный человек.

– Ругаетесь?

– Да нам нечего делить, – пожала плечами Маша, – вместе не живём, видимся раз в полгода – и то хорошо.

– Славно, – Даниил улыбнулся, – а то я подумал, вдруг истеричка какая, мучает тебя.

– О, она совсем не истеричка! – хмыкнула Маша, чувствуя себя, пожалуй, чуть менее апатичной, – Совсем наоборот: кремень.

– Всегда уважал сильных женщин. Но, господь с ней, со свекровью. Ты очень понурая, – он внимательно смотрел на неё своими светлыми глазами, – что-то случилось в твоей жизни?

Маша вздрогнула и опустила глаза. Не плакать! Не плакать!

– Расскажи мне, станет легче…

***

Алёна, по своему обыкновению, трубку не взяла, поэтому Маша некоторое время просто ходила из угла в угол по квартире, совершенно не представляя, что ей делать и думать.

Картина вырисовывалась тревожная, и Маша никак не могла связать всё воедино. Ей не хватало информации, чтобы понять, что же всё-таки произошло, и как она оказалась в такой ситуации.

Она села за рисование в надежде отвлечься, но через некоторое время поймала себя на том, что сидит с карандашом в руке и смотрит на белый лист, не нарисовав ни штриха. Она записала новые воспоминания в дневник, но от этого стало ещё более тревожно.

Что за странные отношения связывали её с Даниилом? Он был кем-то, кого она знала в прошлом. Он в чём-то перед ней провинился. А потом они встретились, по всей видимости, спустя много лет, и она его простила, дала ему второй шанс. Но вдруг она не помнит чего-то ещё? Что, если она всё-таки изменила Василию с Даниилом?

В это было невозможно поверить, но Маша уже сомневалась абсолютно во всём – и особенно в самой себе. К тому моменту, как перезвонила Алёна, Маша уже готова была плакать от отчаяния.

– Отставить рыдания! – скомандовала подруга, выслушав её сумбурный рассказ, – Это всё просто твои домыслы, а значит, нечего сопли разводить!

Маша грустно шмыгнула в трубку.

– Лучше послушай, что я выяснила. Короче, если ты помнишь, с нами в параллели училось три Даниила, – это, можно сказать, рекордное количество. Возможно, конечно, кто-то из них был Данил, я не знаю, но не суть. Один из них – Чеплынин, ну это как раз наш пухляш-одноклассник, а два других учились в «А»…

– Ну, что мне «А»? Я же почти не общалась с ними. Хотя… Подожди-ка…

Тёплый майский вечер, тёмный парк…

– Так вот, – повысила голос Алёна, не дав развить мысль, – у них учились два «гэ» – Гринько и Греков, за последним ещё его одноклассница Юлька бегала, помнишь, которая нам записки писала от родителей?…

– Алёна! – остановила её Маша, – Я же ходила на свидание с Грековым.

– Ты, что? – Маша, кажется, даже услышала, как у Алёны отвисла челюсть, – А почему я об этом ничего не знаю?

– Да потому что там всё плохо за…. О, господи, господи!

Маша вскочила на ноги, чувствуя, что её сейчас хватит удар.

– Что случилось? Эй! Ты там живая? – разрывалась трубка в её руке.

– Живая, – хрипло прошептала Маша, – но не совсем.

– Ну! Что такое-то?!

– Даниил – это Греков.

– Ну! А я о чём? Ещё есть Даня Гринько…

– Нет, ты не поняла, – Маша хотела драматично рухнуть обратно на кровать, но почему-то аккуратно присела на край, – Даниил, который меня похитил – это Греков из 11 «А».

– Офигеть… – только и сказала Алёна, – И ты ходила с ним на свидание?

– Ходила.

Тёплый майский вечер, тёмный парк. Его удивительные голубые глаза, горящие страстью. Его руки, жадно касающиеся её бёдер, талии, груди. Его гадкие слова, его хищные пальцы там, где им нельзя было быть. Её слёзы и мольбы…

– А прошлой осенью он пришёл ко мне на работу и, ну, я, кажется, встретилась с ним после этого пару раз.

– Офигеть, – повторила Алёна, – ты что, долбанулась?

Маша слегка опешила.

– Прости?

– Не прощу! Только полная кретинка потащится встречаться с человеком, который чуть не изнасиловал её на лавочке в парке!

– Алёна, ты чего, – слабо попыталась защититься Маша, – я же не помню, понятия не имею, почему пошла с ним! Наверное, я решила, что история давняя и всё быльём поросло…

– Хватит уже прикрываться своей амнезией! И нет, такое не порастает быльём, – отрезала Алёна.

– Ну, все же заслуживают второго шанса! Люди меняются!

– Да зачем тебе это было нужно? – подруга уже говорила на повышенных тонах, – Тебе адреналина в жизни не хватало? Или внимания мужского?

– Всего мне хватало, – отбивалась Маша, что было в принципе бесполезно, ибо разъярённая Алёна была крайне опасна, – из того, что я помню, он нормально общался!

– Нормально общался, а потом что? Шарахнул тебя по башке и утащил к себе домой?

Маша не нашлась, что ответить, да и в принципе не знала, почему его защищает.

– Постой-ка, – сменила вдруг тон Алёна, – зачем ему было бить тебя по голове?

– Это… хороший вопрос, – задумалась Маша, – удар по голове не гарантирует амнезию…

– Может, тебя правда ограбил какой-нибудь бомж, а он сориентировался?

– Он как раз говорил, что мы должны были встретиться в тот день, – Маша понизила голос, услышав, как открылась входная дверь.

Алёна помолчала. Маша представила, как она задумчиво накручивает на палец прядь своих волос – она всегда так делала, когда не могла быстро найти решение.

– И что мы теперь будем делать?

– Я сейчас напишу Саше – может, ему удастся что-то узнать.

– А Вася?

– Что Вася?

– Ты ему расскажешь?

Он как раз заглянул в комнату и, увидев, что она разговаривает по телефону, прикрыл за собой дверь. Маша в нерешительности прикусила губу.

– Может, не стоит? Ты же знаешь, как он всегда бесился из-за этой истории.

– Ну, посмотри, – терпеливо начала объяснять Алёна, – твои тупые тайны ни к чему хорошему не привели! Получилась такая куча дров, что можно сделать большой пионерский костёр!

– Ну, а если он сделает что-то опрометчивое? Какую-то глупость?

– Кто? Вася? – Алёна фыркнула, – У вас в семье за глупости отвечаешь ты!

Она раздражённо замолчала. Маша не могла сердиться на неё за резкий тон – в конце концов, подруга была права – из-за её странного поведения всё и произошло.

– И всё же, – она тяжело вздохнула, – я не скажу ему ничего, пока не пойму или не вспомню, что мною двигало.

– Удачи, – буркнула Алёна, – раньше память возвращали с помощью электрошоковой терапии – очень советую тебе попробовать!

– Алёна, – тихо сказала Маша, – ты же ему ничего не скажешь?

– Нет, конечно, – вздохнула она, – но как же вы оба достали меня своими тайнами!

– Кто «оба»?

– Я тебе рассказывала, что Дамир себе на стройке чуть палец не отрезал? Первую фалангу.

– Что? – удивлённо переспросила Маша, сделав себе пометку, что подруга не ответила на вопрос, – Всё обошлось?

– Да, пришили, только его палец теперь напоминает чудовище Франкенштейна в миниатюре.

– Какой кошмар, – скривилась Маша, параллельно думая о том, как ей весь вечер провести с Васей и не поддаться порыву разрыдаться в его объятьях, чтобы он срочно рассказал ей, что вообще происходило и придумал, как дальше жить. В этой ситуации он не мог ей помочь, а волнений ему и так хватало – в этом Маша была согласна с Катериной.

В итоге, попрощавшись с Алёной, она придумала некое подобие плана.

– Привет, Вася, – слишком радостно сказала она, выходя в гостиную. Он сидел в кресле и устало тёр глаза, – давай сходим в магазин?

– Что-то нужно срочно?

Ему явно не хотелось никуда идти, но если они будут просто сидеть друг напротив друга весь вечер, то она совершенно точно сдастся и расскажет ему всё.

– Хотела испечь пирог, но у нас закончилась мука, – Маша грустно вздохнула, – и яйца. Да, и ещё нужна вишня.

– Я понял, – усмехнулся Василий, слегка взбодрившийся при упоминании пирога, – у нас закончилось вообще всё.

– Ну, в общем-то, да, кто-то очень много ест!

– И этот кто-то – не я, ведь я всё время на работе, – он поднялся с кресла, и она шагнула ему навстречу.

– Мыша, – ласково сказал он, касаясь её щеки. Она прикрыла глаза, надеясь, что больше он ничего не скажет. Ей не хотелось ничего объяснять, хотелось просто остаться в этом оке бури навечно.

Хотелось делать пирог, ругаться, когда он будет лезть в миску с тестом «просто попробовать», краснеть, когда он поймает губами её запачканные мукой пальцы, сдаться, когда начнёт целовать её шею, нежное место за ушком, упасть вместе с ним на кровать. А потом она будет лежать у него на груди, слушать, как бьётся его сердце, чувствовать, как он задумчиво перебирает её волосы, и совсем не будет пытаться поймать мысли, летающие в голове стайкой пёстрых птиц.

Хотелось провести совершенно нормальный вечер, будто и не было никаких ссор, будто отсутствие дома муки было их главной проблемой. Они проведут этот обычный вечер, а с проблемами Маша начнёт разбираться завтра.

## Глава 19

Она проснулась, по ощущениям, позже обычного – не бывает такого яркого солнца по утрам в марте. Испугавшись, что проспала, она всполошённой птицей выскочила из кровати и побежала в ванную. «Почему Вася меня не разбудил?», – думала она, умываясь, – «мне же теперь сделают выговор или вообще уволят!». Кое-как приведя себя в порядок, Маша вернулась в спальню, к шкафу. «Нужно, наверное, позвонить Альбине», – она схватила телефон и уже хотела набрать номер, когда поняла, что была всего половина восьмого – до выхода из дома у неё был ещё час. От сердца отлегло. Но как сегодня было светло! Всю прошлую неделю небо было закрыто тяжёлыми мартовскими тучами, и по утрам было темно и тоскливо, как зимой. Маша подошла к окну. Ей казалось, что что-то было не так. На ветках дерева – того, на которое она смотрела каждое утро вот уже девять лет – разместилась целая орава птиц, они пели, перекрикивались, радуясь теплу, солнцу. Приглядевшись, Маша поняла, что во дворе не было ни одного сугроба. Это было странно – ещё вчера она чуть не упала, поскользнувшись на корке льда…

Нет. Не вчера.

Маша снова схватила телефон в руки. 18 апреля, среда. Несколько мгновений она непонимающим взглядом смотрела на дату, а потом аккуратно положила телефон на тумбочку.

– Восемнадцатое апреля, среда, – сказала она вслух, – вчера, получается, было семнадцатое. Тоже апреля. Хорошо.

Она не вполне понимала, что же в этом хорошего, но с выводами не спешила. Переступив с ноги на ногу, она нерешительно пошла на кухню. «На работу мне ведь всё равно нужно собираться, верно?»

Или нет? Маша замерла в коридоре на половине пути. «На работу мне не нужно, потому что я на больничном до конца месяца, – спокойно подумала она, – и если я сейчас упаду в обморок, это будет очень кстати».

Она вернулась в комнату и присела на край кровати. Предполагаемого обморока не случилось, что было странно в данной ситуации. Маше казалось, что она должна испытывать хотя бы волнение или смятение, но её сознание оставалось ясным, как, кажется, никогда в жизни.

Она смотрела на приоткрытый шкаф с одеждой, и перед глазами мелькали бесконечные разы, когда она стояла перед распахнутой створкой и размышляла, что же ей надеть. Как обычно, это происходило в спешке и в тот момент, когда уже надо было выходить из дома – никогда она не умела собираться с вечера.

Она перевела взгляд на прикроватную тумбочку, где стояла лампа, которая напомнила ей, как Вася, перегибаясь через неё, тянулся выключить свет и обязательно наваливался на неё сверху, вызывая её возмущённый писк. Он был неисправимым жаворонком и не давал ей засиживаться допоздна.

Она встала с кровати и прошла по квартире с чётким ощущением, что вернулась сюда не две с лишним недели назад, а только что. Ей казалось, что она обрела какое-то шестое чувство, дополнительное зрение, позволяющее ей видеть не только обычные предметы, но и все истории, связанные с ними.

Вот зеркало в коридоре и напротив открытые вешалки, о которых они пожалели в первую же неделю, потому что вечно висящие на них куртки придавали прихожей неопрятный вид. Они каждый год собирались их поменять на шкаф, но, конечно, не находили на это времени.

Вот шторка в ванной на пластиковом карнизе – сейчас он был закреплен, а пару лет назад, когда она, склонившись, мыла голову, вся эта конструкция обрушилась на неё и до смерти напугала.

Кухня, которую, к сожалению, не удалось сделать цвета «голубая безмятежность», тоже была готова поделиться своими историями. Например, об их неудачной попытке сварить варенье, которое засахарилось настолько, что его пришлось выкидывать вместе с банками. Или о том, как много лет назад, когда у них не было денег на ремонт гостиной, она ютилась здесь, за кухонным столом, и готовилась к экзаменам. Или вот, самое свежее, вчерашнее воспоминание – как он прижал её к стене около этого самого стола, приводя веские доводы в пользу того, что им больше не стоит ссориться никогда.

Маша замкнула свой своеобразный обход, вернувшись в спальню. Всё в этой квартире было будто частью её, и она была частью всего этого. Всё было пропитано её жизнью, их жизнью – и она вернулась на своё место.

Добро пожаловать домой.

«Я ведь за это время ни разу не заглядывала вглубь шкафов, словно мне никогда эти вещи не принадлежали, и я жила в этой квартире, как в гостях. Ни разу толком не убралась – всё чувствовала себя лишней и виноватой. Но теперь-то я знаю, что точно Васе не изменяла. Зато с Даниилом виделась ещё несколько раз…»

– Один раз она меня подвозила, и я чуть не умерла от страха, – улыбнулась она и расправила на коленях салфетку. Встречи в этом кафе стали для них небольшой традицией. Сегодня Маша даже ушла с работы пораньше, чтобы успеть с ним увидеться. Не хотелось возвращаться домой слишком поздно.

– Да, я видел, ты была белая как мел, когда садилась к ней в машину.

– Что значит «видел»? – Маша бросила на него удивлённый взгляд.

– Не так выразился, – он улыбнулся, – я имел в виду, что прямо так и вижу эту сцену. Она так плохо водит?

– Наоборот! Она водит как… ну, как мужик. Такой резкий, дерзкий таксист, – Маша не сдержала смешка, – слушай, я вообще не понимаю, как так вышло, что мы всё время разговариваем о моей свекрови, извини, пожалуйста! Третья встреча, а я всё о ней!

– Ничего страшного. Почему бы не поговорить об интересной женщине, – он плавно поднёс чашку ко рту и, сделав аккуратный глоток, промокнул губы салфеткой. Он выглядел спокойнее, чем в их прошлую встречу – он тогда был ужасно взвинченный, дёрганый, совсем не такой, как в октябре, когда пришёл к ней с цветами. Маша невольно начала переживать за него, особенно когда он пропал почти на два месяца после их второго похода в кафе. Но, видимо, он сумел восстановить душевное равновесие.

– Ты сегодня очень красивая, – сказал он, осторожно касаясь её руки, лежащей на столе. Маша замерла, размышляя, как ей убрать свою руку так, чтобы его не обидеть.

– Даниил…

– Прошу прощения, – он сам отпустил её ладонь, и она спрятала обе руки под стол, – я действительно тобой любуюсь.

Маша вспыхнула и опустила глаза на свои колени, теребя лежащую там салфетку. Она ненавидела такие моменты и не понимала, как правильно себя вести. И, несмотря на то, что она не делала ничего плохого, ей было ужасно стыдно перед Василием.

– Январь подходит к концу, и мне бы не хотелось больше делать такой длинный перерыв в наших встречах, – продолжил Даниил, не замечая её дискомфорта, – лучше всего было бы видеться раз в две недели…

– Так часто я не могу, – испуганно сказала Маша.

– Очень жаль, – голос Даниила стал тихим и грустным, – мне очень хорошо с тобой, ты освещаешь мою жизнь.

Маша тихо вздохнула. Он пришёл к ней в октябре, печальный, с грузом на душе, и ей тогда захотелось, чтобы хоть кому-то стало легче, раз уж ей самой было не суждено избавиться от грусти, кандалами тянувшей её к земле. Она могла помочь ему почувствовать себя лучше, сделать доброе дело, почти волшебство для другого человека.

– Я ведь и не надеялся, что ты меня простишь, – будто прочитав её мысли, сказал Даниил. Он подался вперёд – тонкий, гибкий, с идеальной осанкой, – но тебе, конечно, следует поступать как дóлжно. Как и мне, – его лицо сделалось задумчивым, – некоторые обязательства и долги перед другими душами ведь никак не снять, верно?

Не зная, что на это ответить, Маша потянулась за стаканом, чтобы сделать глоток воды.

– Может быть, встретимся в марте, раз ты не хочешь меня видеть в феврале? Как насчёт седьмого числа?

– Я не могу, у нас планы на вечер, – Маша полезла с сумочку и достала ежедневник, – давай лучше после праздников, двенадцатого.

– Буду с нетерпением ждать нашей встречи.

Маша закрыла блокнот, не заметив, как из него вылетел небольшой кусок бумаги. Даниил поднял его и, держа в тонких пальцах, развернул.

– Ой, это моё, – Маша выхватила бумажку у него из рук и смущённо пояснила, – у нас раньше с мужем была традиция… В общем, не важно.

Она торопливо запихала клочок бумаги в сумку и защёлкнула замок.

– Очень милая традиция, – мягким голосом сказал Даниил, – расскажешь о ней подробнее?

Маша прикрыла глаза, чувствуя себя потрясающей идиоткой. Алёна, конечно, была права, давая нелестную характеристику её умственным способностям. Вне зависимости от причин, которыми она руководствовалась, соглашаясь на эти встречи – с этим тоже нужно было ещё разобраться, – действовала она крайне неосмотрительно. Даже по воспоминаниям и собственным впечатлениям понятно, что Даниил вёл себя с ней не как с задушевной подругой и жилеткой для слёз, коей она себя вообразила. Она ему нравилась как женщина.

Маша открыла глаза, понимая, что ей нужно было как-то всё исправить, воспользоваться информацией, которую она вспомнила. Она дотянулась до телефона и набрала Сашин номер. Он взял трубку почти моментально.

– Я как раз собирался тебе звонить, – его голос звучал довольно мрачно, – по поводу твоего вчерашнего сообщения. Я звонил своему другу полицейскому, попросил узнать про Даниила Грекова.

– И?

– Ну и там полный бесперспективняк.

– Как это?

– По всем признакам, в период твоей пропажи его не было в городе. Чтобы проверить, есть ли у него алиби, его нужно вызвать на допрос.

– Ну, так пусть вызывают! Я напишу ещё хоть десять заявлений!

– Не кипятись, – попросил Саша, – понимаешь, он не такой простой. У него влиятельный отец, и, если честно, никто не хочет связываться с этим делом.

– Ты серьёзно? – Маша не поверила своим ушам, – Я заявляю о похищении, а они не хотят связываться?

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал Саша, – а пока всё так же не выходи из дома одна. Ты говорила Васе про Грекова?

– Нет ещё.

– Скажи, он должен быть в курсе. Или мне сказать?

– Я скажу сама, – Маша вздохнула. Она начала мерить шагами комнату, – я, кажется, всё вспомнила.

– Что «всё»? Вообще всё?

– Вообще всё.

– О, – голос Саши звучал удивлённо, – здорово! Что-то можешь добавить по делу?

– Только то, что я встречалась с Грековым ещё два раза – в ноябре и в конце января, и собиралась встретиться двенадцатого марта.

– И, видимо, встретилась, потому что домой в тот день ты не вернулась.

– Да, – тихо сказала Маша, – и ещё деталь: я помню, что мы должны были встретиться в декабре, но он не пришёл. И, я думаю, что это он написал ту записку. Я не знаю, насколько это важно.

– Важно всё, так что, ты молодец. Если вспомнишь что-то ещё – дай мне знать.

– А какой в этом смысл, если мы ничего сделать не можем?

– Будем пока вооружаться информацией, – сказал Саша ободряюще.

– Только, Саша… Я ещё не говорила Васе, что всё вспомнила. Не проболтайся, пожалуйста.

– Даже если бы я хотел, – усмехнулся Саша, – то потерпел бы неудачу. Не буду же я его отвлекать от работы.

– Да. Вот и я тоже всегда стараюсь важные разговоры перенести на вечер.

– Ну, зато у тебя есть время подготовиться!

Маша тяжёло вздохнула.

– Именно этим я и планирую заниматься весь день.

***

Подготовиться Маше определённо стоило. Всю свою сознательную жизнь она провела, старательно избегая конфликтных ситуаций, тем более что рядом всегда были люди, с готовностью берущие напряжённые моменты на себя. Алёна, например, всегда бросалась в спор и бой очертя голову и, казалось, испытывала даже определённое удовольствие от словесных перепалок. Много раз в школе она вставала на Машину защиту, так умело огрызаясь, что невольно вызывала уважение обидчиков. Выйдя замуж, Маша попала под крыло Василия. Его тактика кардинально отличалась от Алёниной: вместо того чтобы идти навстречу проблеме, он её мягко амортизировал – так, что Маша даже не чувствовала тряски.

И вот сейчас, оказавшись с возникшими сложностями один на один, она очень хотела убежать и спрятаться где-нибудь в углу, заткнув уши. Она всегда делала так в детстве, когда ругались родители, так что навык у неё был. И теоретически она могла попросить Алёну или Сашу рассказать всё Василию, а сама просто подождать, пока всё решится как-нибудь без её участия, но она понимала, что это только всё усложнит.

Она ужасно боялась его обидеть и не хотела снова возвращаться в состояние напряжения, в котором они жили последние дни, и даже малодушно рассматривала вариант отложить этот разговор ещё на пару дней – ради этого она даже может печь по пирогу каждый вечер. Но разумная её часть напомнила, что один раз она уже не решилась ему рассказать о встречах с Даниилом, и это привело к, мягко говоря, неприятным последствиям.

Поэтому Маша провела весь день, продумывая ход разговора, что на самом деле заключалось в паническом перемалывании в голове одной и той же мысли: «Я наломала дров, и он меня не простит». От этого важного занятия ей пришлось отвлечься трижды – два раза, чтобы перекусить, и один раз, чтобы созвониться с Алёной.

Никак не помогло её душевному равновесию то, что Вася задержался, причём на этот раз не на работе – с этой причиной Маша давно смирилась. А вот то, что именно сегодня ему понадобилось сменить зимнюю резину на летнюю, Маша посчитала издёвкой судьбы.

К тому моменту, когда он пришёл домой, она была уже в таком состоянии напряжения, что казалось, тронь – и она зазвенит.

– Пришлось взять такси – оставил машину своему знакомому механику, – извиняющимся тоном сообщил он Маше, поставив сумку на пол в коридоре, – ты его, наверное, не помнишь.

Маша тяжело сглотнула, понимая, что он сам подсказал ей, как начать разговор. Она скрестила руки на груди и прижалась плечом к стене, стараясь унять дрожь в ногах.

– На самом деле, помню, – сказала она так тихо, что Василий, который разувался и раздевался чересчур шумно, её не расслышал.

– Что ты там говоришь, Мышка?

– Я говорю, – она чуть повысила голос, надеясь, что он не сорвётся, – что помню твоего механика.

– Подожди, – он свёл брови на переносице, – мы знакомы всего пару лет – может быть, ты помнишь предыдущего?

– Нет, этого. Прошлой осенью ты оставлял ему машину на целую неделю.

В прихожей на пару секунд повисла тишина. Не было слышно даже их дыхания, хотя Маша, кажется, и не дышала, напряжённо вглядываясь в его лицо. Морщинка на его лбу слегка разгладилась.

– Ты что-то вспомнила?

– Всё, – произнесла она на выдохе.

Его руки на секунду коснулись волос, но он быстро опустил их, засунул в задние карманы джинсов. Он выглядел не таким радостным, как Маша себе представляла на этом этапе разговора.

– Нам нужно поговорить, – начали они одновременно. Василий слегка кивнул, как бы уступая ей первенство.

– Пойдём присядем.

Они зашли в гостиную, и Маша, стараясь не споткнуться, прошла к креслу. Василий взял стул от письменного стола и устроился напротив.

Она расправила дрожащими пальцами одежду – в чём не было никакой необходимости – и попыталась найти в себе крупицы смелости. Всё, что она готовила заранее, вылетело из её головы, и она совершенно не представляла себе, с чего начать разговор и как передать ему свои мысли – весь этот спутанный колтун.

– Мышка, – тихо позвал он, – хочешь, начну я?

Она помотала головой, и ей показалось, что у него в лице отразилось некоторое облегчение. Маша глубоко вздохнула.

– Я хочу поговорить о том, что произошло прошлой осенью.

Он молчал, не отрывая взгляда от её лица.

– Я встречалась с ним сама.

Василий моргнул.

– Подожди, о чём ты? – он смотрел на неё так, словно ожидал услышать что-то другое.

– О Данииле. Его фамилия – Греков, и это – тот парень, от которого ты меня спас в парке. Ну, когда мы начали встречаться.

– Подожди, – его глаза расширились, он подался вперёд, – что значит «встречалась с ним сама»?

– Прошлой осенью он пришёл ко мне на работу, и мы поговорили. Ну, и я виделась с ним ещё несколько раз.

– Я не понимаю, – он нахмурился, – зачем? Он угрожал тебе, шантажировал?

– Нет-нет! Он просто извинился, говорил, что все эти годы думал о той ситуации, так искренне раскаивался…

– Просто извинился, – медленно повторил Василий, – и ты его простила.

– Вася…

– Простила его – после того, что он сделал. У меня нет слов.

Маша сцепила руки на коленях так сильно, что рисковала сломать себе пальцы.

– Прости меня, Вася, это всё так запутанно…

– Он манипулировал тобой, Маша, – покачал головой Василий, – и ты слушала его, встречаясь с ним за моей спиной.

Маша вспыхнула, чувствуя лёгкую дурноту.

– Думаешь, я не могу ничего сделать без чужого влияния? – горько спросила она, – Я так и знала, что не нужно было ничего тебе говорить, что ты не поймёшь!

– Ты сама, кажется, не до конца понимаешь.

– Нет, я всё понимаю! Я же всё вспомнила!

– Ты вспомнила не всё, – он покачал головой, но она не обратила на его реплику никакого внимания, остро чувствуя свою никчёмность.

– Я всё вспомнила, и что? Оказалось, что я сама во всём виновата, что всё разрушилось из-за меня! Вся твоя прекрасная, наполненная событиями, великолепная жизнь, с интересной работой, весёлыми друзьями и прочим, прочим, прочим! – она вскочила на ноги, в этот момент действительно чувствуя себя ярмом на его шее, – Зачем я нужна тебе, Вася? Безынициативная, без интересов! Ничего не решаю, живу себе на моральном иждивении! Мы ведь даже не завели ребёнка!

– Тебе нужно остановиться, – ей показалось, что он побледнел.

– Почему, Вася? Нам не нужен ребёнок, – Маша повысила голос, чувствуя тёплые дорожки слёз на щеках, – потому что тебе хватает в доме одного паразита?

Он смотрел на неё так, будто не верил в то, что она это произнесла. Маша и сама сразу же пожалела о своих словах. Где-то на краю её сознания билась мысль, за которую она никак не могла ухватиться. Он отвернулся, поднялся.

– Вася, я…

Молча, не слушая её, он вышел из комнаты. Разговор был окончен. И ей показалось, что она сказала что-то непоправимое.

В комнате стало очень тихо, и только звук ветра за окном говорил о том, что время не остановилось.

## Глава 20

Катерина редко нервничала, но в последнее время много чего шло не так. Привычный ритм жизни рушился, заставляя её думать, что та чушь, которую ей рассказывала приятельница о ретроградном Меркурии, вполне могла бы быть правдой.

Эта надпись – отвратительная, корявая… правдивая? Стоя перед дверью и чувствуя, как холодный пот стекает между её лопаток, она усомнилась в себе всего на секунду. Но этого хватило, чтобы пошатнуть её душевное равновесие.

Она, конечно, выпила успокоительное и договорилась о срочной замене двери – один из бывших пациентов помог. Они даже успели до двадцати трёх – нужно было поменять всего лишь створку, краска от которой не оттиралась ни бензином, ни растворителем. Правда, дверь теперь не была кокетливо-глянцевой. Она была обычной, железной, не сходящейся цветом с наличниками. Ну и пусть – главное, что была. Стояла, крепкая и незыблемая.

Хорошо, что она не позвонила ему. «Каждый раз, когда что-то происходит, его нет рядом. Да и не важно – всё решила, как обычно: подумаешь, дверь поменять», – гордо размышляла Катерина. У неё, вообще, было много поводов гордиться собой, и она без лишней скромности вывешивала их в воображаемом зале почёта имени себя.

Например, там висела её личная медаль за то, что, похоронив Стёпу, она потрудилась собрать миллион бумажек и выбить от государства квартиру в качестве компенсации за смерть мужа при исполнении. Казалось насмешкой компенсировать чью-то жизнь однушкой на окраине, но Катерина прагматично рассчитала, что это – лучше, чем ничего. Продавать жилплощадь она не стала – подселила квартирантов, а когда сын вырос – отдала квартиру ему. В конце концов, это было честно. Василий потом её продал, они с Машей купили квартиру побольше, что-то там выплачивали бесконечно – она в это уже не лезла. Она свой долг выполнила – остальное её не касалось.

Были там медали и поменьше: за достижения в работе, за более мелкие успехи, да даже за ежедневный утренний подъём на работу – она не уставала себя хвалить и поддерживать. Кто, если не она сама?

Правда, про грязный чулан в конце этого зала почёта, где кучей были свалены постыдные моменты её жизни, она старалась не думать. Что об этом думать, если давно понятно, что, как ни крути, будешь жить со своим дерьмом внутри.

Но сейчас она старательно отгоняла мысли о чулане, присудив себе ещё одну медаль, за новую дверь – доказательство того, что муж ей был абсолютно не нужен. Она справлялась со всем сама – и с конями, и с избами, и с дверьми.

Он звал её замуж с завидной регулярностью, готовый наплевать на все их обстоятельства и, сев за штурвал их семейной лодки, провести через бури, неминуемо ожидавшие их на пути. Но Катерина знала, что брак – это не про счастье. В лучшем случае это – взаимовыгодное сотрудничество. А в их ситуации сотрудничать было вообще опасно.

Она ведь почти поверила, что у сына всё иначе – исключение, подтверждающее правило. Она даже хотела, чтобы всё было хорошо – иначе объяснить себе, зачем она поехала вести задушевные беседы с Машей, она не могла. Но невестка впервые в жизни проявила характер – раздражающе невовремя и неуместно, по мнению Катерины. Она бы Василию простила всё, даже если бы он миллион раз в ней усомнился, предал, да что угодно!

«А мне бы ты простила?» – вкрадчиво шепнул ей знакомый голос в голове. Катерина так удивилась этой мысли, что даже забыла её прогнать.

«Не простила бы», – правда отдавала горечью, – «не думала бы даже ни секунды. Если в меня не веришь – значит, меня для тебя не существует».

Она знала, что он верил. Иногда, в особо нежные моменты, ей даже казалось, что он на неё молится. Но, конечно, вслух никто таких вещей не говорил: скажешь – и всё растает, как сигаретный дым.

У Катерины была ещё одна причина не рассказывать ему о надписи. Она предполагала, кто мог её сделать – круг подозреваемых был не таким большим. Случайных хулиганов она стразу отмела – те бы ограничились прозаическим упоминанием половых органов. Никто из её знакомых не был в курсе той истории – прошло уже много лет. Вариант был только один. И обсуждать свои догадки она ни с кем не собиралась – вдруг он не поймёт, вдруг решит, что она наводит напраслину.

Поэтому в своих предположениях и страхах она мариновалась самостоятельно. Спокойствия ей это не приносило. Ей стало казаться, что за ней следят. Она стала плохо спать – не помогали ни шёлковые маски для сна, ни беруши – она стала чувствовать себя в них, как в ловушке. Она даже стала засыпать в гостиной под – прости господи – телевизор, до этого исполнявший в её квартире роль разве что арт-объекта.

Вдобавок ко всему, на работе начались очередные кадровые перестановки – они были ожидаемы, но сейчас она чувствовала, что для неё это слишком. Слишком много всего. Слишком напряжённо. Слишком не по себе. Интуитивно она чувствовала, что ещё одной неприятности не выдержит.

Уже к среде Катерина настолько выбилась из сил, что ушла с работы пораньше и лежала перед телевизором, тупо размышляя, какие витамины попить, чтобы вернуть былую энергию. Она не заметила, как задремала.

Проснулась она около девяти вечера, не сразу сообразив, что её разбудил какой-то стук. Она сонно озиралась, пытаясь нашарить телефон. Телевизор мерцал, наполняя комнату тусклым, тревожным светом. Стук раздавался с балкона. «Опять этот чёртов кот», – раздражённо подумала Катерина, направляясь к двери. Сегодня дурной зверь гремел особенно громко, и нужно было уже с этим что-то делать. Решительно отодвинув занавеску в сторону, Катерина замерла, не сразу разглядев, что происходит. На улице стоял сильный ветер, который раскачивал деревья перед домом. Ветви мотались из стороны в сторону в бешеном танце, а прямо перед ними, не успевая в такт, медленно и неторопливо раскачивалось что-то ещё. Оно свисало с балкона верхнего этажа, неуклюже врезаясь в ограждение. Тощие ноги, торчащие из-под длинной юбки, странно свёрнутая шея.

У каждой психики есть предел. И предел Катерины выглядел именно так.

***

Сын приехал очень быстро – быстрее, чем полиция. Катерина безэмоционально зарегистрировала тот факт, что он был на такси, никак на это не отреагировав. Всё это время она провела на лавочке у подъезда, стремительно двигаясь к установлению личного рекорда по количеству выкуренных сигарет.

– Ну, что вы так перепугались, это просто чучело, – снисходительно обратился к ней старший по званию полицейский – которого она определила как лейтенанта, – когда они вместе с напарником закончили осмотр предполагаемого места происшествия, – труп бы так звонко не стучал.

Катерину передёрнуло на этих словах. Она пригляделась и поняла, что это и правда было чучело. Если честно, чем дольше она на него смотрела, тем меньше оно казалось похожим на человека.

– И как же я так, вот глупость, – Катерина потянулась поправить волосы и заметила, что рука позорно дрожала. Она быстро спрятала её за спиной

– Нервы, – пожал плечами лейтенант, – это обычное хулиганство, знаете, сейчас все эти пранкеры…

Катерина слегка покачала головой. Она была уверена, что это не хулиганы.

– Так что, гражданка… ммм, – полицейский заглянул в паспорт Катерины, – Стрельцова? Какая-то знакомая фамилия…

– Ориентировки приходили на женщину, – напомнил ему напарник, – которая пропала.

– Уже нашлась, – подал голос Василий, до этого молча стоявший у двери.

– Ваша, что ли?

– Моя.

Катерина заметила тень на лице сына. Что-то опять было не так. «А что у нас, у них, вообще, может быть так?!», – внутренний голос явно не питал иллюзий по поводу реальности.

Пока лейтенант занимался составлением рапорта, его напарник поднялся в квартиру этажом выше.

– Что-то ещё случилось? – шёпотом спросила Катерина Василия, когда он присел рядом с ней, держа в руках стакан воды. Сын нахмурился.

– Это ты мне скажи, – в тон ей ответил он, – ты ведь не думаешь, что это пранкеры?

– Я даже слова такого не знаю, – Катерина сделала аккуратный глоток. Стук, всё ещё раздающийся с балкона, мешал соображать.

– Не увиливай, мама, – Василий забрал у неё стакан, – я знаю, тебе есть, что сказать.

– Я не увиливаю, – прошипела она, – но и говорить тебе не буду.

– Именно мне?

Катерина стойко выдержала его взгляд. Серые глаза – без примесей голубого, зелёного, какого бы там ни было – как у его отца. Очередной порыв ветра вызвал особенно громкий удар по ограждению, отчего Катерина вздрогнула.

– Когда уже можно будет его снять? – не выдержала она.

– Сейчас, разберёмся тут, – миролюбиво сказал лейтенант, – и снимете.

Вернулся его напарник – Катерина не удосужилась узнать их имена, ей просто хотелось забыть всё это, как страшный сон.

– Там пусто – соседка сказала, что квартира сдаётся.

– Ну вот – молодёжь, наверное, арендовала…

– Идиоты… – прошептала Катерина себе под нос и повернулась к сыну, – Отвезёшь меня в гостиницу? Не смогу ночевать здесь.

## Глава 21

Когда он ушёл, Маша не придумала ничего лучше, чем заплакать, уткнувшись лицом в подушку. Ощущение чего-то непоправимого поселилось у неё в груди и не хотело уходить. Она не хотела, чтобы было так. Она думала, что они смогут всё уладить. Он оступился с этой запиской, она оступилась с Даниилом – карты биты, ничья. Что же пошло не так, куда её занесло?

На самом деле она знала. Тяжелее всего оказалось узнать саму себя. Она была недовольна – постоянно, это раздражение жило в её плечах, ныло и болело. Оно не выходило наружу, только копилось, мучило, давило на неё. Ей хотелось, чтобы они снова жили, как раньше – в её воспоминаниях, но что-то подсказывало ей, что не выйдет.

«А теперь, вместо того, чтобы продолжить разговор, он поехал к матери», – обиженно подумала она и тотчас одёрнула себя – у Катерины что-то случилось, он был ей нужен.

Маша поднялась с кровати, чувствуя, что слёзы, наконец, иссякли, оставляя внутри не спокойствие, а пустоту. Она медленно побрела в гостиную.

Маша подумала, что Катерина, наверное, хорошая мать, раз сын её так любит. Хотя, если разобраться, может и не существует хороших матерей. Может быть, вообще никак не стоит оценивать степень удачливости женщины на этом поприще – просто принимать как данность её материнство. Мать как мать. Справляется, как может. «Моя вот не справилась. И отец не справился. А быть может, не Катерина такая хорошая мать, а Василий идеальный сын. Как он тогда сказал? «Она мне мать, а не жена». Она ему давно ничего не должна…».

Маша застыла, осознав одну простую вещь. Она ведь никогда не шла навстречу отцу. Они отдалились, но она не приезжала в гости – ждала приглашения. Они оба были вечно заняты, и она прикрывалась этим много лет. А потом они разругались – он сказал ей какую-то чепуху, она обиделась… И больше не отвечала на его звонки.

Сердце рухнуло куда-то вниз. Она во всём была виновата сама. Знала, что отец иногда пишет Василию, но никогда не интересовалась содержанием их переписки. Обижаться было куда приятнее. Жалеть себя у неё получалось лучше всего.

В кресле запищал её телефон. Она взяла его в руки и коснулась экрана. Сообщение. «Вернусь поздно, у мамы проблемы. Будь осторожна, я на связи».

Маша перевела взгляд в окно. Начался дождь. Сердце защемило.

***

Ей было очень тревожно, и, чтобы себя чем-то занять, она решила разобрать шкаф с одеждой. Как это обычно и бывает – как только она выгрузила все свои вещи на кровать, запал прошёл, поэтому она кое-как сложила их обратно и решила сделать перерыв. Налив себе обычного невкусного кофе, Маша встала перед шкафом, задумчиво разглядывая полки с вещами Василия и размышляя, стоит ли ей приводить их в порядок.

Дождь никак не кончался. «По крайней мере, я могу поправить вот эту раздражающую кофту», – она поставила чашку на прикроватную тумбочку и потянула за рукав, свисающий с его полки. Вместе с кофтой с полки вылетел прозрачный конверт, внутри которого лежала небольшая бумажка. Маша наклонилась, чтобы поднять его, да так и замерла, стоя на коленях. Почерком, удивительно похожим на её, на бумаге было выведено: «Василий, не нужно меня больше искать, я ушла от тебя. Вещи и документы заберу позже. Не смогла сказать тебе это в лицо, потому что это было непростое решение. Я делаю это, чтобы спасти саму себя. Я опустошена, раздавлена нашими неудачами. К сожалению, я не могу продолжать это путь дальше с тобой, это слишком тяжело. Прости меня за это. Я хочу, чтобы ты знал, что я нашла человека, который поддерживал меня в самые тёмные времена и дальше мы пойдём с ним рука об руку. Извини. Маша».

Маша тупо смотрела на листок. Листок слегка потряхивало. Мысль, которую она старательно отгоняла, проявлялась, формируя свои чудовищные очертания. И она, как завороженная, не могла отвести от неё глаз, не могла спрятаться и скрыться. Только прикрыть веки и ждать, когда её снесёт неотвратимой лавиной.

***

Их разбудил телефонный звонок. Васю срочно вызывали на работу. Пока он, плечом держа телефон, задавал какие-то вопросы и пытался на ходу одеваться, Маша усиленно делала вид, что спала. Она избегала разговоров с ним со вчерашнего утра, благо его бешеный график делал эту задачу несложной. Если он увидит, что она не спит, то может задать вопрос, ответ на который мигом подкосит его. Не сейчас, когда он торопится к какому-то больному ребёнку. Она расскажет ему вечером.

Но как же ей хотелось с ним поделиться! Она слушала, как он мечется по квартире, ищет ключи от машины, документы. Дверь в спальню тихо открылась, и Маша старательно притворилась спящей.

– Я вижу, как дрожат твои ресницы, хитрая Мышь, – внезапно выдохнул он ей в ухо и она, вздрогнув, открыла глаза, – я убегаю, закроешься изнутри?

Пришлось вылезать из-под тёплого одеяла и идти закрывать дверь. Маша смотрела в окно, как он садится в машину, заводит двигатель, как загораются фары (было тёмное мартовское утро, время только приближалось к шести), и не знала, как ему сказать.

Отрицательный. Очередная неудача, проигрыш. Василий очень тяжело переживал такие новости – тяжелее, чем она. Он мечтал о детях и был бы прекрасным отцом. Маше иногда казалось, что она уже, за годы неудач, заматерела, перестала придавать этому такое значение. Ну, отрицательный и отрицательный, лишь бы не выкидыш. Опять.

Они проходили через это трижды. Больнее всего было в первый раз, потому что тогда они даже толком не старались, только задумались о ребёнке – и сразу получилось. Василий был на седьмом небе, смешным голосом разговаривал с плоским ещё животом, придумывал нелепые имена, чтобы отвлекать Машу, страдающую от токсикоза. Казалось, всё так гладко, легко, как и всё в их отношениях – всё, как надо. Когда она потеряла ребёнка, они были оба раздавлены. В больнице она не проронила ни слезинки, Василий – ни слова, а позже, в темноте спальни, они оплакали несбывшееся в объятьях друг друга. Второй раз они были готовы к такому исходу. Так бывает. Ничего не поделаешь. Но третий, случившийся прошлой осенью… Это была самая долгая её беременность, и она плакала от волнения каждый день, не в силах радоваться, даже не надеясь на хороший исход.

Такие события выбрасывают тебя за грань, на дно, в ту темноту, где ты чувствуешь себя маленьким и беспомощным. Иногда Маша замечала Василия в грустно-задумчивом состоянии и знала, что он до сих пор, в душé, оплакивает их неродившихся детей, вспоминает о них каждый раз, когда не получается.

Вася давно уехал на работу, а она всё смотрела ему вслед и не находила подходящих слов. Возможно, им стоило просто прекратить пытаться.

***

Казалось, ей не было так плохо никогда в жизни. Вся боль, которую память заботливо скрывала от неё, вернулась в полном объёме. Маша обрушилась на кровать, обвалилась, распласталась, захлёбываясь слезами, царапая собственные плечи, не сдерживая громких всхлипов.

Она разглядывает в детском магазине распашонки, счастливо улыбаясь. Они с Васей шутливо спорят, где поставить кроватку, ищут на снимке УЗИ очертания ребёнка. Больничная палата, она смотрит в его ошарашенное, обескровленное лицо, цепляется за руку. Череда неудач, хоровод отрицательных тестов. Снова робкая надежда и снова крах. Опустошение.

«Я опустошена, раздавлена нашими неудачами» – это было правдой, но она знала, что он – единственный, кто мог поддержать её в «самые тёмные времена», и он знал, что только она спасёт его от отчаяния. Каждый раз они выкарабкивались из этой ямы, держась друг за друга, опираясь, залечивая раны. «Я не могу продолжать этот путь дальше с тобой» – какими жестокими были эти слова! Она же видела, что он сомневается, стоит ли ещё пробовать. Он не хотел, чтобы она снова через это проходила. Он боялся, что она больше не выдержит. Маша закрыла лицо руками и застонала. Она не могла себе представить, что же он чувствовал, когда читал эту записку. Она могла понять, почему он поверил. Это было выше его. Это было слишком.

Она никогда ничего не решала: позволяла Василию искать врачей, записывать их на бесконечные обследования, но сама не пошевелила и пальцем. Он же врач – ему удобнее договариваться с коллегами! Почему она никогда не задумывалась о том, сколько раз ему приходилось объяснять эту историю посторонним людям, в то время как она…

А ведь она тоже рассказала эту историю постороннему. Даниил втёрся к ней в доверие, поймал её тогда, когда она только-только вышла на работу с больничного – замкнутая, на грани слёз, переживающая очередную гормональную бурю в сбитом с толку организме. И она не выдержала – рассказала ему, что они опять потеряли ребёнка. Он проявил сочувствие, нашёл какие-то слова. Маша чувствовала себя предательницей.

Нужно было срочно позвонить Василию. На ощупь – глаза застилала плена слёз – она дотянулась до телефона и набрала его номер. Длинные гудки, ужасно медленные и ужасно раздражающие. «Ну же, возьми трубку!»

Нет ответа.

Почему так всегда? Сейчас он ей просто необходим, но она не может с ним связаться. Маша лихорадочно набрала номер.

Опять гудки.

Снова набрала. Нет ответа.

Она не могла себе объяснить, зачем совершает эти действия, она впала в какую-то истерику.

Нужно было взять себя в руки. Маша сделала быстрый вдох и медленно выдохнула. Она сейчас упокоится и приведёт себя в порядок. И когда он вернётся, она обхватит его руками и ногами и никогда, ни на секунду больше не отпустит. Она вымолит прощение за все свои несправедливые слова, за все дни, что мучила его неопределённостью. И он простит её в тот же миг, потому что вот такой он был человек. Всегда и всем шёл навстречу. Её Вася.

## Глава 22

Вода из крана капала, отсчитывая тягучие секунды. Кап. Кап.

Раковина в палате – это даже неплохо. Иногда бывало и так, что раковина была только в туалете, одном на пол-этажа. Кап. Кап.

Хотя это, наверное, была не палата – какие в приёмном палаты? Смотровая? Она понятия не имела. Кап. Кап.

Если так подумать, то в ремонте нуждалось не только её отделение – стены тут были весьма пошарпанными. Трещинки расходились по ним паутинкой, заплетаясь в незатейливые узоры, на которые она заворожённо смотрела. Кап. Кап.

Плитка тоже была позорная, местами расколотая, а середине помещения был почему-то квадрат совсем другого цвета. Он маячил как щербинка во рту, как коронка из дешёвого материала, и смотреть на него было неприятно. Кап. Кап.

– Екатерина Игоревна, дайте вашу руку, измерим давление, – голос медсестры был напевный, как если бы она общалась с тяжелобольным человеком. Катерина уставилась на её лицо, пытаясь вспомнить, знакомы ли они лично. Медсестра была полная, пожилая, её неухоженные брови были сосредоточенно нахмурены, пока она прислушивалась к ударам её сердца в стетоскопе. Тук. Первый удар. Систолическое. Тук. Последний удар. Диастолическое.

– Намного лучше, – похвалила её медсестра, озвучив показания. Манжета с треском разорвалась, освободив её руку, – вам давали что-то седативное?

– Давали, – сказала Катерина, – что-то седативное давали.

Не нужно было им этого позволять. Она должна была отказаться. Она много чего сегодня должна была сделать иначе.

Медсестра вышла из смотровой, и Катерине снова стал слышен звук капающей воды из сломанного крана. Капли как будто бы разбивались о фаянс быстрее. Кап. Кап. Кап.

Она должна была сесть за руль сама. Она должна была взять себя в трясущиеся, слабые руки и сесть за чёртов руль. Толку всю жизнь строить из себя сильную и смелую, если в единственный момент, когда это было нужно, она сместила роли, расслабилась, позволила ребёнку заботиться о себе?

Им вообще не нужно было ехать на её машине, но она настояла – не ехать же ей утром от гостиницы на такси!

Нельзя, чтобы дети решали твои проблемы. Она ведь так и не рассказала ему, кого подозревает в «пранке». Он бы тогда узнал ту старую, постыдную историю. Он бы тогда перестал её уважать, возможно, обиделся бы, уехал.

Нужно было ему сказать. Нужно было его уберечь.

Разве не это главная задача в жизни? Беречь детей от беды. Беречь детей от себя.

Если бы только она не звонила ему сегодня – в панике, в истерике. Если бы она только не боялась оставаться в своей квартире – глупая, безвольная дура! Испугалась нелепой куклы, устроила спектакль – и поплатилась.

Говорят, что водитель инстинктивно подставляет под удар пассажира, а не себя. Она всегда знала, что нельзя верить тому, что говорят.

Нельзя было принимать то седативное – она должна была чувствовать эту боль и отчаяние каждой клеточкой своего тела. За все грехи рано или поздно приходит расплата.

***

Маша появилась в больнице буквально через двадцать минут после её звонка. «Летела она, что ли?», – устало подумала Катерина, – «может быть, у них и могло все быть хорошо». Она содрогнулась, осознав, что именно сейчас и именно из-за неё будущее казалось шатким, как никогда.

Невестка влетела к ней в смотровую, расхристанная, растрёпанная, длинные волосы разметались по плечам. Они ведь были чертовски красивой парой – оба светловолосые, светлоглазые. Идеально друг другу подходящие. Маша присела рядом с ней на кушетку.

– Он начал понижать передачи, представляешь? – будничным тоном сообщила ей Катерина, – Когда отказали чёртовы тормоза…

– Где он?

– Это называется торможение двигателем, – продолжила она свой ликбез.

– Где он, Катерина?

– В такой ситуации надо ведь сообразить, – она гордо заглянула в лицо невестки, мол, вот какого умного парня вырастила.

– Он сильно пострадал, да? – губы Маши побелели.

– Если бы я была за рулём, я бы не сообразила, – задумчиво добавила Катерина.

– Просто скажите мне! – она почти кричала, – Что с Васей?

– Тогда бы я была в реанимации, а не он.

Катерина отстраненно заметила, что её слова возымели эффект. Как в замедленном кино она наблюдала, как невестка от неё отшатывается, её рот искажается в ужасе, неверии. Счастливая, она сразу заплакала – красиво, почти кинематографично. Катерина плакать красиво не умела, поэтому давно перестала этим заниматься.

– Ну, что ты… – она неуклюже похлопала Машу по плечу, – Всё будет хорошо.

Маша посмотрела на неё странным взглядом и, сделав глубокий вдох, постаралась взять себя в руки.

– Что с ним, вы можете мне сказать? – прошептала она.

Катерина поморщилась.

Они едут по пустой дороге вдоль аллеи недалеко от её дома, и в машине стоит напряжённое молчание. Прямо перед перекрёстком на дорогу выскакивает собака. «Сорвалась-таки его овчарка», – безучастно подумала тогда Катерина, будто наблюдая за ситуацией со стороны. Он резко давит на педаль, но тормоза не срабатывают.

– Мы вылетели на перекрёсток, а там эта машина… Он вывернул руль в последний момент, это смягчило удар. Но, всё равно… – она прикрыла глаза, – Три ребра сломаны, сильные ушибы… Дальше я не могу… Я не могу узнать, представляешь? – удивляясь сама себе, сказала она и быстро продолжила, – Просто не могу. Его увозили в реанимобиле, а на мне – ни царапины!

Катерина развела руками в стороны, криво, страшно улыбаясь.

– Ты можешь себе такое представить? А я – целёхонька! Можно сказать – ангел-хранитель постарался, только вот, – она схватила Машу за руку и судорожно сжала, – мой-то ангел должен знать, что это никакое не благословение! На кой чёрт мне это нужно – сидеть тут, беседовать, когда это я, это я должна быть на его месте, – её голос сипло сорвался. Она замолчала, несколько мгновений продолжая смотреть Маше в глаза, искать там отвращение, презрение – о, она хотела их там найти! Хотела, чтобы невестка накричала на неё, подтвердила её вину, вызвала в ней какие-то эмоции кроме этой боли, которая поселилась на месте сердца, выжгла там дыру, в которую задувал холодный ветер. Катерина даже опустила голову, как на плахе, подтверждая свою готовность понести заслуженное наказание.

Но ничего этого не последовало. Маша рвано выдохнула и сделала невиданную вещь – обняла её.

– Вы не виноваты, – Катерина хотела помотать головой, но Маша неожиданно твёрдо прижала её к своему плечу, – вы этого не хотели.

– Это моя кара, – простонала Катерина, – наказание за грехи.

«Шлюхи горят в аду», – огненной вывеской высветилось в голове, и Катерина невольно сомкнула объятья в ответ.

– Нет никакой кары, – Маша начала ласково поглаживать её по волосам, – иначе все давно бы получили по заслугам.

Катерина прерывисто выдохнула, чувствуя, что глаза предательски щиплет. Её телефон зазвонил. Это был далеко не первый звонок за последнее время, но она их упорно игнорировала.

– Возьмёте трубку? – спросила Маша отстраняясь.

– Нет, – Катерина прикрыла глаза ладонью, – с ним я сейчас разговаривать не буду.

Она знала, что не сможет ему сказать ничего, кроме несправедливых обвинений. Если бы он не уехал так надолго, если бы он был здесь…

– Вы давно вместе? – спросила Маша, видимо, желая её отвлечь. Туман, давящий на сознание Катерины, стал постепенно отступать, и она видела теперь, что Маше совсем не хочется с ней возиться. Ей, наверное, хочется лечь где-нибудь под дверьми реанимации, распластаться, молиться. Но невестка сидела, держала её за руку. Катерина чувствовала, что какие-то тектонические плиты внутри неё дрожат и смещаются.

– Мы вместе столько лет, что страшно называть эту цифру, – она подняла уголки губ, – а вообще, я же тебе рассказывала нашу историю.

– Так это он? Я думала, вы расстались после той ситуации. Ну, когда все узнали, – в глазах Маши даже появился интерес, и Катерина в порыве то ли благодарности, то ли глупости, решила рассказать ей чуть больше.

– После того случая мы стали встречаться тайно. Это… неплохо. В этом есть своя романтика. Мы не хотели, чтобы знала его семья. Но, видимо, они как-то узнали… – последнюю фразу она пробормотала себе под нос.

– Он в итоге ушёл от жены? – невестка доверчиво смотрела на неё своими светлыми глазами.

– Те отношения закончились, – уклончиво ответила Катерина. Всё-таки в такие подробности она никого не хотела посвящать. Она посмотрела на Машу и слабо улыбнулась.

– Спасибо, – вырвалось у неё совершенно искренне.

– С ним же всё будет хорошо, правда? – вопрос невестки прозвучал наивно, по-детски, но Катерину это больше не раздражало. Она знала, что всё это оболочка, защитная реакция, так же как у неё – шипы и колючки.

– Всё будет хорошо, – пообещала она. Они будут держаться вместе, и тогда, возможно, всё и правда будет хорошо.

## Глава 23

Маша неплохо держалась. Она с удовольствием схватилась за возможность помочь свекрови, и ей казалось, что она сама наполняется силой, отдавая её другим. Сидя около отделения интенсивной терапии и молясь всем богам, которых знала, она забыла лишь об одном – узнать подробности аварии.

Логические цепочки, как и всегда, не желали складываться в её голове, поэтому, услышав, что машину Катерины вынесло на красный свет, она не задумалась, что же произошло дальше – она и слушала-то вполуха, чуть живая от волнения.

Когда ей сообщили, что водитель машины, с которой они столкнулись, тоже находится в реанимации, и его состояние описывают как крайне тяжёлое, она почувствовала себя ужасно – всегда страшно, когда рядом с тобой происходит что-то подобное. Она не сразу поняла, чем это грозит её собственному мужу, не сразу поняла, почему взявшая себя в руки Катерина советует звонить «вашему другу, этому адвокату».

Она не поверила объяснению Саши, сбросила вызов, раздражённо кинула телефон на лавку рядом. Так не бывает в реальности. Такие вещи всегда случаются с кем-то другим. Василий и так пострадал, как он мог быть виноват в аварии?

Саша приехал в больницу – присоединился к её бдению в коридоре.

– Я кое-что узнал, – сказал он, склоняясь к ней, – второй водитель сильно превысил скорость.

– И что это значит? – спросила Маша, которая всё ещё иррационально сердилась на него.

– Это смягчающее обстоятельство, – обтекаемо сказал Саша, – впрочем, сейчас главное, чтобы все остались здоровы.

Маша в итоге привалилась головой к его плечу и смогла задремать. Она чувствовала себя догорающей свечой – она оплывала, стекала вниз, теряла свою форму. Ждать было невозможно. Но если бы нужно было ждать миллион лет, лишь бы знать, что с ним всё будет хорошо, она была готова.

Спустя целую вечность, которая длилась меньше трёх часов, Катерина принесла им хорошие новости.

– Видела сейчас его врача. До утра будут наблюдать здесь – такие травмы могут быть очень коварными, а утром, если всё будет хорошо, переведут в отделение.

Маша заплакала – от облегчения и от того, что на этом его испытания не заканчивались.

– К нему можно?

– Давай отложим все визиты до завтра. Езжай домой, – она коснулась её плеча, – пускай Саша тебя отвезёт. Прими душ, поешь, поспи, а утром вернёшься с новыми силами.

– А вы?

– Я тоже сейчас поеду, – пообещала Катерина. Маша ей не поверила.

– Пойдём, Маша, – Саша потянул её за локоть, – тебе всё равно нужно будет привезти ему документы и какие-то вещи.

– Точно… – пробормотала Маша, чувствуя, что вместе с облегчением на неё навалилась усталость, – Вы мне, пожалуйста, напишите, если что-то станет известно.

– Конечно, – кивнула Катерина, – я на связи.

***

Дома было тихо. Квартира казалась какой-то чужой и пустой в темноте. Было ощущение, что всё вокруг изменилось. Опять.

Вся её жизнь этой весной ломалась, лопалась, как ледяной покров на реке, с треском и шумом разбиваясь на куски, которые несло течением и ветром в разные стороны до тех пор, пока они не таяли, не оставляя от прежнего уклада ничего. Она так отчаянно хотела вернуть всё на свои места, вернуться назад, что не видела ничего, кроме этой цели, не заметила, что место, куда она хотела вернуться, было уже совсем другим. Лёд растаял, растворился в шумном потоке воды, в которую, как известно, нельзя войти дважды.

Маша сделала всё, как сказала свекровь – приняла душ, смыв с себя запах больницы, съела бутерброд, абсолютно безвкусный, написала Алёне – она звонила ей ранее вечером, когда мчалась на такси в больницу. Было около трёх – самое глухое и тёмное время ночи.

Спать не хотелось, но Маша всё равно пошла в спальню – болела спина от часов, проведённых на лавке в коридоре. На кровати лежал её телефон – она кинула его сюда, когда пришла домой. Катерина написала ей сообщение – три слова: «Второй водитель умер».

Маша неплохо держалась, но больше не могла. Она смотрела на экран и буквально слышала, как что-то в ней надламывалось – был бы кто-то рядом, он бы наверняка услышал этот хруст. Второй водитель умер. Саша объяснял ей, что это значило бы для Василия.

Она медленно стекла на пол, чувствуя, что больше ничто не могло удержать её в вертикальном положении. Из этого переплёта им не выбраться. Их размелет этими жерновами, сотрёт в порошок.

Она распласталась, раскинула руки в стороны, будто это уже произошло, будто от неё ничего не осталось – только пыль, не способная больше переживать.

Лёжа на спине, она видела кусочек окна. Дождь закончился ещё до полуночи, но небо не было ясным. Луна и звёзды скрылись, трусливо спрятались, не зная, как ей помочь. К кому бежать, если обычно все её проблемы решались одним простым способом – на коленях у мужа, в его объятьях. Он укрывал её от суровой действительности, отгораживал, позволял быть его застенчивой Мышкой со слабыми ручками. Она знала, что он может решить всё – её личный волшебник.

Глядя на бесконечное, безнадежное небо, Маша поняла, что он мог бы просто рассказать ей, что было в той записке, напомнить о неродившихся детях, объяснить, что записка попала точно в цель, в его самое уязвимое место. Но он не стал этого делать, потому что жалел её. Решил, что раз она этого не вспомнила – значит, так будет лучше. Он был готов взять этот груз на себя – не рассчитывая на её поддержку, понимание – и нести его столько, сколько потребуется, без упрёка, без намёка.

Он всегда стоял за её спиной. Но кто же стоял за ним, где он брал сил, из какого неиссякаемого источника? И будет ли там ещё хоть капля, чтобы противостоять его собственной беде, которая, возможно, означала крах карьеры, доброго имени и бесконечную вину, длиною в жизнь?

Небо было тёмным, но не неподвижным. Оно двигалось, дышало, словно что-то рвалось наружу, стремясь разбить пышную массу туч. В груди у Маши тоже было тесно – её распирало до треска рёбер. Она позволила этому чувству вылиться наружу, вытечь слезами, вырваться стонами. Оно окутало, заполнило её.

Небо не даст ей ответ, не поможет, никто не наколдует спасительное избавление в этот ведьмин час. Ей не к кому больше бежать. Никто ей не поможет, кроме неё самой.

Маша приподнялась на локтях, впервые в жизни чувствуя, что не может отмахнуться от этой мысли. Ранее она её только пугала, но сейчас разгорелась внутри слабой надеждой, превращаясь, наконец, в простые слова:

«Я способна ради него на всё».

Сердце, словно очнувшись, зашлось быстрым, ровным ритмом. Словно все системы в её организме перезагрузились, лампочки загорелись, заставляя подниматься. Заставляя умыться и увидеть в зеркале не отчаяние и беспомощность, а нечто новое.

Что будет при самом плохом исходе, что она может сделать? Она не сможет оградить его от несчастий, но она любит, и это – не просто чувство. Это – сила. Она будет с ним, она будет за ним – если нужно, она будет перед ним, закрывая и защищая.

Она способна ради него на всё, и она сделает ради него всё.

## Глава 24

Конечно, она так и не спала, хотя нельзя сказать, что она не пыталась. Остаток ночи она промаялась в душной постели – или, вернее, на душной постели, потому что расстилать её не было сил. Заснуть так и не удалось, и хотя каждая часть тела, казалось, молила о пощаде, мозг отказывался отключаться. Ей срочно хотелось составить план действий, найти какие-то решения, способы помочь Василию. На беду, с планированием у неё всегда было очень плохо. Она почти не пользовалась своим ежедневником, забывала про заметки в телефоне, надеялась на свою память, на то, что сумеет сориентироваться в последний момент и что-нибудь придумать. Самое близкое к планеру, что она использовала – крестик на запястье, который вообще никак ей не помогал. Чаще всего она просто задумчиво его разглядывала, не понимая, какое послание в нём зашифровано. Тем не менее, с упорством и надеждой рисовала его, и он появлялся на её руке так часто, что Василий советовал ей сделать там татуировку.

Маше совсем не мешало отсутствие организованности в некоторых жизненных вопросах, но именно сейчас ей хотелось хотя бы примерно представлять, что делать в этой ситуации. Отчаявшись заснуть, она залезла почитать про подобные случаи в интернете – занятие, которое никогда не приводит ни к чему хорошему. Изучив несколько статей, она с ужасом закрыла ноутбук, смаргивая навернувшиеся слёзы. Чтобы как-то отвлечься и взбодриться, раз уж организм отказывался засыпать, она решила выпить кофе и пошла на кухню с этим намерением. Но в посудном шкафу ей под руку попалась огромная кружка Василия – настоящее ведро, – и она налила себе чай.

Маша села за стол, спиной к окну, наблюдая, как бледный утренний свет теснил ночной полумрак, заставлял его прятаться по углам кухни. Стояла особенная, рассветная тишина, и было слышно щебетание первых утренних птиц, а прохладный воздух из приоткрытого окна шевелил волосы у неё на затылке. Ей казалось, что она может расслышать нежную, посвистывающую песню дрозда.

«Может быть, хорошо, что у нас нет детей, – подумала она, – с детьми такое переносить было бы тяжелее». На самом деле, было сложно представить, что может быть хуже, но Маша совсем не собиралась брать судьбу на слабо. Она просто представила, что сейчас ей нужно было бы что-то объяснять маленькому человеку, подбирать правильные слова, смотреть в его испуганные глаза – скорее всего, такие же серые, как у Василия. Ей нужно было бы запрятать слёзы и переживания глубоко внутри, быть уверенной в том, что всё будет хорошо, или хотя бы такой казаться.

Да, очень хорошо, что у них не было детей. Ей бы тогда, наверное, пришлось сейчас лежать с ребёнком в обнимку, вдыхать нежный запах его волос. Он бы, наверное, сжимал маленькой ладошкой её руку и ни за что не хотел бы отпускать, а она и сама бы не хотела никуда уходить, прижимая его к себе, даря ему свою силу, находя в нём свои силы.

А ведь она много раз представляла себя матерью. Да что там – она была матерью, заботилась о своём будущем ребёнке, соблюдала все предписания врачей, сидела на бесконечных больничных, ела только полезную еду и дышала свежим воздухом. Разве не с этого начинается материнство? Думать о ком-то больше, чем о себе. Быть готовым на любые жертвы, лишь бы другому было хорошо. Разве человек, единожды ставший на этот путь, может вернуться в прежнее состояние? Разве можно перестать быть матерью, когда ты знала, как назовёшь ребёнка, когда следила за прибавками в весе, когда слышала через специальный аппарат гулкие и быстрые удары его сердца? Разве можно перестать быть матерью оттого, что твой ребёнок не родился?

Слёзы капали в остывающий чай совершенно беззвучно, не нарушая серую тишину этого утра.

«Нашему ребёнку сейчас могло бы быть лет семь. Могло бы быть и пять. А могло быть, – на этой мысли горло сдавило спазмом, – могло быть меньше года. Ему тогда ничего не нужно было бы объяснять, он просто лежал бы на моих руках, и голова его была бы тяжёлая и сонная, и рука моя, должно быть, онемела бы, и я бы тогда думала только о том, как скорее переложить его в кроватку и пойти спокойно пить свой чай».

Маша через силу сделала глоток. В конце концов, сейчас у неё была возможность пить его в любое время суток.

Она представляла, каким могло быть их будущее и без ребёнка. Она знала такие пары – те, которые смогли остаться вместе после череды неудач, те, кого горе не оттолкнуло друг от друга, а наоборот – склеило вместе навеки. Она знала, что у них с Василием было бы так же. Они бы и дальше были вместе, перенося всю нерастраченную любовь друг на друга. Возможно, они бы завели собаку – Василий иногда говорил что-то такое, – возможно, нашли бы общее хобби. Они могли бы ходить в походы или путешествовать. Они могли бы придумать, как справиться и смириться. Они могли бы неплохо жить.

Маша знала, что они уже давно могли отпустить ситуацию, но это был не их путь. После всего, через что они прошли, и несмотря на всё это, она чувствовала, что не сможет спать спокойно, пока есть хоть малейший шанс.

Глубокую тишину рассветного утра прервал резкий лай собаки, эхом отскакивающий от стен соседних домов. Маша вздрогнула, возвращаясь в реальность. Прямо сейчас проблема детей была далеко не на первом месте в списке их неотложных вопросов. Если не разобраться с последствиями этой аварии, то их жизнь может вообще поменяться самым печальным образом.

Она отодвинула кружку с почти нетронутым чаем и взяла в руки телефон, раздумывая, достаточно ли прилично будет потребовать от Саши срочную юридическую консультацию в шесть часов утра, учитывая, что расстались они глубокой ночью. Телефон высветил на экране новое сообщение от неизвестного номера – оказалось, оно пришло ещё около часа назад.

«Нужно встретиться. Сегодня, кафе «Une brioche», 9:00. Я могу помочь. А.»

В первые секунды ей показалось, что это написал Саша – услышал её мысленную просьбу. Но он не стал бы играть в анонимность и слать сообщения с незнакомого номера. Алёна – ещё одна А, – если бы узнала что-то срочное, то позвонила бы в любое время суток.

Зато это могла бы быть Анна. От этой мысли Маше стало не по себе. Измотанная событиями последних суток, она и думать забыла о Данииле и Анне. Настолько забыла, что накануне вышла из дома одна. Страшно представить, что было бы, если бы Даниил решил снова с ней встретиться. «Возможно, тогда полиция поверила бы, что я не по своей воле провела у него несколько славных недель», – мрачно подумала Маша.

Она вздрогнула, когда её мысли прервал стук в дверь. Стало не по себе. Часы показывали пять минут седьмого, в телефоне светилось сообщение от предполагаемой Анны, гостей Маша не ждала. Ей почему-то представилось, что за дверьми стоял Даниил – с оскалом, холодным оружием и самыми гнусными намерениями.

Стук повторился, на этот раз настойчивей. Маша сползла со стула и на цыпочках дошла до двери. Она застыла в нерешительности. «Кажется, в глазок смотреть опаснее, чем не смотреть? Вдруг человек по ту сторону двери поймёт, что я дома?»

– Маша, блин, открывай, я в туалет хочу!

Были подозрения, что предполагаемый преступник вряд ли будет раскидываться такими признаниями, поэтому в глазок Маша всё же посмотрела. Он показал искажённый силуэт невысокой девушки, стоявшей уперев руки в бока.

– Алёна, – выдохнула Маша, распахивая дверь. Подруга влетела в дом и буквально задушила её в объятьях. Маше пришлось слегка наклониться – Алёна была из тех людей, рядом с которыми даже невысокий человек хрупкого телосложения будет чувствовать себя нелепым гигантом с огромными руками и ногами. Но Машу это никогда не смущало – для неё подруга всегда была просто ворчливым эльфом, не хватало только острых ушей.

– Как ты здесь оказалась? – спросила Маша, отстраняясь.

– Выехали вчера вечером, хотела сделать сюрприз. А вообще, – подруга скинула обувь и направилась в уборную, – сначала дела, потом – болтовня!

Маша на всякий случай окинула взглядом тамбур и захлопнула дверь.

– Значит так, – Алёна появилась на пороге ванной. Они не виделись больше полугода, что по степени наполненности последних месяцев равнялось десятилетию. Подруга была всё та же – веснушчатый нос, зелёные глаза. Только вот чёлку она, видимо, решила отрастить.

– Футболку у мужа взяла? – хмыкнула Маша, разглядывая её.

– Много ты понимаешь, – Алёна возмущённо дёрнула себя за край одеяния, – это оверсайз.

Маша подняла брови.

– Чай будешь?

– Нет, – Алёна скривилась, – но если пустишь меня полежать – буду признательна, мы всю ночь ехали.

– А где Дамир? – они прошли в спальню, и подруга вытянулась на кровати, блаженно вздыхая.

– Поехал к родителям, – она повернулась на бок и серьёзно посмотрела на Машу, – я думала, ты тут рыдаешь.

– Ты немного опоздала, – криво улыбнулась Маша, – я уже на стадии разработки плана действия.

– Так, и какие намётки?

– Ну, пока я могу ухватиться только за это, – Маша показала ей сообщение от А.

– И кто такой этот А.?

– Или такая… Если это не ты и не моя начальница, то у меня только один вариант.

– Постой, ты же не думаешь, что это… – Алёна расширила зелёные глаза, – Ты что, думаешь, что это Анна?

– Я предполагаю, – Маша забрала у подруги телефон. Та посмотрела на неё с подозрением.

– Не говори мне, что собираешься идти. Я понимаю, что у тебя такое хобби – встречаться с потенциально опасными людьми, но теперь-то ты должна понимать, что ни к чему хорошему это не приводит!

– Сейчас всё совсем по-другому, – тихо сказала Маша, – а тогда, когда встречалась с Даниилом… Я не могла критически мыслить. Мне было очень плохо.

Алёна прикусила губу и ещё раз одёрнула свою майку.

– Напомни, когда это было?

– В начале октября.

– Ясно, – подруга дотянулась до её руки, – и ты, как я понимаю, знаешь, отчего тебе было плохо?

– Даниил спрашивал, как мы живём, обзавелись ли потомством… И я рассказала ему всё.

Маша сжала пальцы подруги, и взглянула в её глаза. Они становились ещё зеленее, чем обычно, когда она собиралась плакать.

– Вася просил не напоминать тебе про это… Давно ты вспомнила?

– Вчера, как раз перед тем, как поехала в больницу.

Алёна всхлипнула и обняла её.

– Прости, прости, что называла тебя чокнутой! Я должна была сообразить, что ты с ним виделась почти сразу после выписки!

– Не понимаю, как я могла рассказать Даниилу что-то настолько личное, – Маша сжала руки на её спине, – наверное, я и правда идиотка.

– Не вини себя! Есть такие люди, они обладают психопатическим шармом, или как там это называется, – невнятно проговорила Алёна, – плюс ты была, мягко сказать, не в лучшей форме… – она слегка отстранилась, – Прости меня, я совсем не думаю, что говорю, когда злюсь. Я никогда себе и представить не могла, как ты с этим справлялась, а теперь…

Она ещё раз дёрнула себя за край футболки, невольно натягивая её в районе живота и подтверждая Машины подозрения.

– Сколько уже? – тихо спросила Маша.

Алёна открыла рот, словно хотела переспросить, но передумала. Она взглянула на Машу виновато.

– Почти двадцать одна неделя. Я не знала, как тебе сказать.

– Я понимаю.

Маша действительно могла её понять. Она зациклилась на этой идее – ей казалось, что все вокруг беременеют и рожают. Некоторые её знакомые уже завели по двое детей, а у одной из однокурсниц, по слухам, родились тройняшки. Все вокруг неё были счастливы в своём материнстве. Бабушка-соседка цокала языком и говорила, что нужно подарить мужу наследника, коллеги задавали вопросы, на которые у неё не было ответа, и даже её собственный отец – из-за этого они и поругались – посоветовал ей не тянуть и рожать поскорее, потому что «негоже быть сухой веткой».

Но это была Алёна. С ней всё было сложнее, потому что класса с третьего они мечтали, что одновременно выйдут замуж – в один день, потом родят детей – желательно тоже в один день, и желательно разнополых – чтобы потом их поженить. Потом обе считали само собой разумеющимся, что Маша родит ребенка раньше – раз уж выскочила замуж в девятнадцать. В какой-то момент они поняли, что этот вопрос не всегда поддаётся планированию.

Но в то же время с Алёной было проще. Маша смотрела на подругу, виновато закусившую губу, и не чувствовала ни зависти, ни сожаления. Она желала ей счастья так же сильно, как самой себе.

– Ты что-нибудь мне скажешь? – она смотрела на неё исподлобья – взгляд, знакомый Маше с детства. Она никогда не скажет, что ей больно или обидно, просто будет смотреть, как кошка, загнанная в угол. Маша склонила голову, приняв озадаченный вид.

– Меня мучает только один вопрос: твой ребёнок будет звать меня «тётя Маша» или просто «Маша»?

Алёна вся сморщилась и снова обхватила её руками.

– Он будет звать тебя «крёстная»!

Маша вцепилась в подругу, и слёзы полились по её щекам.

Будь в комнате кто-то из их мужей, он бы, наверное, покачал головой и ушёл от греха подальше, потому что выдержать их коллективный рёв было почти нереально. Но, к счастью или к сожалению, они были одни.

– Он же уже шевелится? – шмыгнула носом Маша. Алёна задрала футболку, и Маша уставилась на небольшой живот как на чудо света.

– Можешь потрогать, – разрешила Алёна, – но скорее всего, ты ничего не почувствуешь. Да и по заказу никогда ещё не шевелился.

Маша осторожно коснулась живота.

– Ну вот, я же говорила! – фыркнула Алёна, опуская футболку, – Что за вредный ребёнок!

– Ничего удивительного, с такой-то мамой! – улыбнулась Маша, – Ты поэтому не могла приехать?

– Лежала на сохранении, но сейчас всё хорошо, – она снова стала серьёзной, – поэтому я здесь, во всеоружии, собираюсь не дать тебе совершить глупости. И, судя по всему, я приехала как раз вовремя!

Маша покачала головой.

– Я же сказала тебе, что сейчас всё иначе. Мы с ней встретимся в людном месте, и я действительно хочу знать, как она может мне помочь.

– Почему ты уверена, что она – если это она – вообще написала об этой ситуации? Откуда ей знать про аварию и про проблемы твоего мужа?

– Я ни в чём не уверена. Поэтому и хочу её выслушать.

Алёна смотрела на неё, задумчиво прикусив кончик губы. На её лице отражалась внутренняя борьба, в которой она, как ни странно, проиграла.

– Ладно, – сдалась она, – но мы пойдём с тобой.

***

Дым сизым облачком завис перед её лицом, и она помахала рукой с зажатой в ней сигаретой, чтобы его отогнать. Окно было открыто, но это мало помогало, и она знала, что в кабинете отчётливо пахнет табаком. Если медсестры решат на неё настучать, то у неё будут проблемы. Но прямо сейчас ей было глубоко наплевать на это

Она не поехала домой, даже и не собиралась. За эту тревожную неделю у неё накопилось столько дел, что в сложившейся ситуации она увидела отличную возможность с ними разобраться. «А если не врать самой себе, – ехидно прошептал голос в её голове, – то окажется, что тебе просто страшно». Катерина передёрнула плечами, сбрасывая со спины невесть откуда взявшиеся мурашки.

Это было не совсем подходящим словом, потому что страшно ей было вчера – в те несколько коротких мгновений, растянувшихся на полжизни, когда её машина, сбрасывая скорость слишком медленно, вылетела на перекрёсток. Потом ей тоже было страшно, а вот сейчас ей было просто не по себе.

Телефон зазвонил, и она быстро затушила сигарету.

– Приземлились, Кэт.

– Отлично.

Почему-то простое осознание того факта, что он был с ней в одном городе – дышал одним воздухом, если угодно, – будто бы сняло с её плеч частичку груза.

– Как сын?

– Прогноз хороший. Но проблема есть. Ты можешь со мной поговорить?

– Разговор, как я понимаю, тяжёлый, – он невесело усмехнулся, – позвоню через час? Я ещё в самолёте.

– Хорошо, – согласилась она и, подумав, добавила, – спасибо.

Катерина отложила телефон на край стола и устало подпёрла голову кулаком. За окном брезжил серый рассвет, предрекая начало дня, где ей предстоит решить много проблем. Для начала она отринет гордость и попросит его о помощи – не для себя, для сына. Затем придётся рассказать ему всё, начиная с той самой газеты до вчерашней аварии – все свои предположения, страхи, опасения. Не было больше сил притворяться самой стойкой и умной. От беды это всё равно не уберегло.

Главное, что сын будет здоров – чуть только отойдя от парализующего ужаса, она это поняла. Переломы срастутся, ушибы заживут. А всё остальное они решат. Её машину уже забрали на экспертизу, значит, правда будет на их стороне. Экспертиза подтвердит, что тормоза были неисправны. Всё это подстроить мог только один человек, но верить не хотелось.

– За нами опять следят, Кэт, – хмуро сообщил он однажды утром, барабаня пальцами по рулю. Катерина резко обернулась, но не могла понять, какая машина из всего потока его насторожила.

– Я не понимаю, зачем!

– Может, проверяет какие-то свои теории.

– Значит, знает, – Катерина раздражённо вздохнула, – мы столько лет прятались, и всё насмарку! Что теперь будет?

– Не переживай, – он сжал челюсти, – я поговорю, разберусь.

Она не знала, поговорил он или нет, но сама ситуация тогда начинала её раздражать: одно дело – когда они много лет разыгрывают тайный роман практически в своё удовольствие, а другое – когда им приходится действительно прятаться, и всё из-за одного человека.

Теперь она расскажет ему всё – от и до, и он уже не сможет игнорировать правду.

Катерина закрыла окно, накинула на плечи халат, до этого небрежно лежавший на диване для посетителей, и вышла из кабинета. В отделении царил полумрак, горел только дежурный свет. До подъема ещё было время, но она хотела зайти к сыну до начала утренней суеты.

Он дремал, лёжа на правом боку, поверх больничного одеяла в весёлый цветочек лежала туго забинтованная рука. Ушибы, синяки. Сломаны были только рёбра, ни сотрясения, ни повреждения внутренних органов, которые в такой ситуации вполне могли бы быть. Катерина знала, что ему повезло. Мать внутри неё знала, что ничего этого не должно было произойти.

Стараясь не шуметь, она взяла стул, стоявший у окна, и поставила около его койки. Сын медленно открыл глаза. Они молча смотрели друг на друга несколько долгих мгновений.

– Все не очень хорошо? – спросил он невнятно.

– Да. Все крайне паршиво.

– Второй водитель..?

– Да. Ночью.

Он кивнул, сомкнув тяжёлые веки. Катерина сжала руки в замок, пытаясь подавить в себе порыв его погладить и пожалеть. Несколько мгновений сын молчал, а затем вновь посмотрел на неё.

– Думаешь, я смогу после этого работать?

– Ты же не виноват, – тихо сказала она, – тормоза были неисправны. И адвокаты у тебя будут лучшие.

Он помрачнел: сам факт того, что ему нужны были адвокаты, заставлял его чувствовать себя не лучшим образом.

– Маша вчера сразу связалась с твоим другом, он даже узнал какие-то подробности, – добавила Катерина, – но у меня есть связи получше.

Последняя фраза ей удалась. Она произнесла её настолько важным тоном, что Василий даже усмехнулся.

– Ухажер?

– Он самый.

– Тогда тебе придется меня с ним познакомить. Разве ты пойдёшь на такое?

Его слова звучали скомкано, будто он еле ворочал языком. Он закрыл глаза.

– Отдыхай, сынок.

До подъёма ещё было время, а значит, она могла пока не быть главой отделения и строгой начальницей. До его звонка ещё оставалось больше получаса, а значит, она могла отложить до того времени все трудные разговоры и тяжёлые решения. Она могла дать волю той иррациональной, эмоциональной части себя, которой хотелось просто сидеть около кровати своего ребёнка и разглядывать его. Во сне черты его лица расслабились, сгладились, и с аккуратно зашитыми порезами на плече и над бровью он ей казался подравшимся мальчишкой.

Это неправда, что дети всегда остаются маленькими в глазах родителей. Он не был малышом, тем крохотным мальчиком, которого она прижимала к своей груди по ночам, удивляясь его совершенным чертам. Но он сейчас хмурился во сне точно так же, как хмурился тогда. И, конечно, он всё ещё был её ребёнком. Она протянула руку, чтобы сделать совершенно банальный, абсолютно материнский жест – поправить ему одеяло. Её ладонь, на миг замерев, осторожно коснулась его волос.

Ей так хотелось, чтобы беды обошли его стороной.

"Я всё решу, я всё исправлю. У тебя всё будет хорошо".

## Глава 25

Дамир остановил машину, не доехав квартала до кафе.

– Смотри, что я приготовила! – Алёна блеснула глазами, доставая две шляпы с широкими полями и чёрные очки. Один комплект аксессуаров она натянула на себя, второй пихнула в руки мужу. Тот обречённо вздохнул.

– Ты не за водой ходила, милая?

– Нет, воду я тоже взяла! – Алёна достала из пакета бутылку в качестве доказательства и повернулась к Маше, – Ну, как мы тебе?

– Ты думаешь, что это конспиративный наряд? – скептически протянула Маша. Подруга в этом виде была похожа разве что на персонажа мультфильма.

– Конечно! – яростно закивала Алёна, – А ещё вот! – она потрясла рукой с зажатым в кулаке малярным скотчем.

– Это ещё зачем?

– Ну, как зачем! Ты что, детективов не читаешь? Номер заклеить!

– Алёнушка, – ласково обратился к ней муж, переглянувшись с Машей, – а если полиция, как мы будем это объяснять?

– Если полиция, мы натравим их на эту Анну, и дело с концом!

– Так, подожди, – нахмурилась Маша, – давай без резких движений. Анна хочет помочь и…

– Да-да, я поняла твою пацифистскую позицию, – замахала руками подруга. Она посмотрела на часы, – давай шуруй, мы тебя прикроем.

– Может, у тебя ещё и пистолет есть? – не удержалась Маша.

– Всё может быть, – загадочно ответила Алёна.

На улице было солнечно и тепло. Маша, осторожно оглядываясь, подошла к кафе и с затаённой дрожью взялась за дверную ручку. Часы показывали 9:01. С другой стороны улицы припарковалась синяя машина. Маша не стала проверять, заклеили они номера или нет, и толкнула дверь.

Небольшое помещение было почти пустым, не считая баристы, скучающей за стойкой. Увидев Машу, она встрепенулась и натянула приветственную улыбку.

– Bonjour! Какой кофе взбодрит вас сегодня утром?

– О, – замешкалась Маша. Ей трудно было сосредоточиться на выборе, когда в голове крутились разные сценарии, в кульминации которых на неё нападают и надевают ей мешок на голову. Она нервно улыбнулась девушке и выдавила, – американо, пожалуйста. Маленький.

– Une minute, – улыбнулась ей девушка, и Маша только сейчас поняла, что форменный берет на её голове должен был навевать мысли о Франции. Она огляделась по сторонам. В тёмном углу, наполовину скрытая декоративной ширмой, сидела Анна и, сложив руки на груди, недовольно смотрела на неё.

– Ты что, сюда кофе пить припёрлась? – прошипела она, когда Маша подсела к ней с чашкой.

– Я думала, тебя придётся ждать, – так же тихо ответила Маша. Они сцепились взглядами, потом Анна фыркнула и отвернулась.

– Что ты хотела мне сказать?

– Ты одна?

– Я – да, то есть, – Маша прикусила губу в нерешительности, – тебе ничего не грозит.

– Уж поверь мне, если со мной что-то случится… – пробурчала Анна.

– Могу тебе сказать то же самое.

– Давай начистоту, – Анна, наконец, завершила все прелюдии, – ты мне никогда не нравилась. Даже так: я тебя ненавижу большую часть своей жизни.

– О..очень приятно, – поперхнулась Маша, – а мы знакомы большую часть твоей жизни?

– Точно, ты же у нас контуженая, – закатила глаза Анна, – не помнишь меня? Я училась в параллельном классе.

Маша развела руками. Она никогда не была общительной – мало кого из параллельного класса знала в лицо. И уж точно не помнила никакую Анну.

– Не важно, – буркнула Анна. Она положила ладони на стол и слегка склонилась к Маше, – но я действительно хочу тебе помочь.

– После того, что ты сказала до этого…

– Ты не дослушала, – Анна понизила голос, – понимаешь, я не очень хороший человек, но я не преступница. У всего есть черта.

– Преступница? Что?

– Как с тобой сложно, – раздражённо выдохнула Анна, – постараюсь объяснить. Когда к тебе с просьбой обращается любимый человек, ты ведь даже не думаешь ему отказать, верно?

Маша склонила голову, понимая, что Анна клонит куда-то не туда.

– Ты – кремень, – наставляла её Алёна всё утро, – ты – скала!

– Я – скала, – послушно повторяла за ней Маша.

– Ты не дашь этой с…терве тобой манипулировать!

– Я не дам ей мной манипулировать!

– Ты быстро выяснишь, что нужно, и она не запудрит тебе мозги. Да?

– Да!

– Если любимый человек просит меня участвовать в похищении, я, вероятно, откажу, – сказала она ровно, глядя на Анну в упор.

– Да что же такое! – Анна выругалась, – Никто не планировал тебя похищать! Это вышло случайно!

– Случайно? – Маша даже слегка задохнулась от возмущения, – Случайно сломали мне всю жизнь? Держали взаперти?

Анна хлопнула руками по столу – так, что кофе из Машиной чашки выплеснулся наружу. Они не обратили на это внимание.

– Ты хочешь помочь мужу, или нет?

– Конечно, хочу!

– И что ты готова сделать ради этого?

– Всё! – вырвалось у Маши, и она сразу поняла, что попалась. Глаза Анны торжествующе блеснули.

– Об этом я и говорю. Готова сделать всё. Ты должна меня понять.

Маша открыла было рот, чтобы возразить, но Анна не дала ей этого сделать.

– Слушай! Когда ты сбежала из ресторана, Даниил уехал – боялся, что ты всё вспомнишь и пойдёшь в полицию. Он был почти уверен, что отец его отмажет – не зря я ему долгие годы твердила, что нужно налаживать с ним отношения, – но решил перестраховаться. Проблема была в том, что у него здесь были срочные дела, которые пришлось завершать мне, – Анна понизила голос, вынуждая Машу склониться к ней, – я помогла один раз, второй… Эти просьбы были очень странными – я ничего не понимала, но не могла ему отказать. Я не знаю, как он может так влиять на меня даже на расстоянии.

Анна поджала губы, словно удивляясь самой себе. Она не выглядела коварной или агрессивной – скорее, растерянной. И Маша, к своему ужасу, почувствовала, что разделяет её чувства. Что-то было такое в Данииле – какое-то магнетическое обаяние, красота, заставляющая окружающих верить ему. Машина решимость дать Анне отпор таяла, как снег на солнце, но она предприняла слабую попытку сопротивления.

– Я не понимаю, как это относится к делу.

– Почти никак, – она заглянула Маше в лицо, – но ты, наверное, единственный человек на свете, кто может меня понять. Не то чтобы мне это нравится, но больше мне не с кем поговорить.

Маша глубоко вздохнула. Откажет ей – и никогда себе не простит, что упустила этот шанс.

– Хорошо. Только давай быстро.

Анна подобралась, заговорила торопливо.

– Когда в школе он к нам перевёлся, я сразу пропала. Он был не таким, как остальные – умным, красивым, начитанным. Я смотрела на него, и у меня перехватывало дыхание, – Анна глядела куда-то сквозь Машу, – когда он обратил на меня внимание, я была счастлива. Наверное, такого счастья, чистого, без примеси горечи, я больше не испытывала никогда.

Она замолчала, задумавшись, и ушла в свои мысли настолько, что Маше пришлось кашлянуть, напоминая о своём присутствии. Анна быстро заморгала, прогоняя видения прошлого.

– А потом на его пути появилась ты. Не знаю, как ты попалась ему на глаза, где выскочила перед ним, что сделала, чтобы свести его с ума, но он больше не был моим. Вроде бы всё было так же: я так же переставала дышать, когда он был рядом, я так же собирала крупицы его внимания. Только вот для него я переставала существовать. У меня не было шансов. Ты знаешь, что ты чем-то похожа на его мать? Такая же тощая блондинка, – она издала нервный смешок, – Можешь себе представить? Он ведь повёрнут на своей матери!

– О, господи, – пробормотала Маша, – я совсем не хотела этого знать.

– Как видишь, я не подхожу ему ни по одному из параметров! – продолжила Анна, – Но это я приняла его обратно, я была с ним рядом в самые сложные времена! Ухаживала, когда с ним случались срывы!

– Какие срывы? – вырвалось у Маши.

– У него бывают, – Анна поджала губы, – что-то нервное, он не любит об этом говорить. Такое и случилось с ним зимой.

– Послушай, неужели ты позвала меня сюда, чтобы рассказать эту историю? Мне никогда не нужен был Даниил, я тебе не соперница.

– Ещё какая соперница! Одно время я верила, что у нас с ним есть будущее. Верила, что всё вернулось на свои места. Я так сильно этого хотела! Но он всё время то притягивал меня, то отталкивал, то просил о паузе, то снова говорил, что без меня не справится… – Анна сморщилась, словно от боли, – Я ведь никогда до конца не могла разгадать, что творится у него в душе. И мне кажется, что понять его не способен вообще никто. Прошлой осенью… он вдруг стал сам не свой, начал вести себя как одержимый. Строил жуткие планы, рассказывал мне, что хочет убить человека…

– Что? Убить? – слишком громко сказала Маша, ловя непонимающий взгляд баристы.

– Тише ты, – Анна склонилась над столом, заставляя Машу повторить её позу, – я боюсь. Я не хочу в этом участвовать. Хочу уехать из этого города, бежать. Хочу больше никогда с ним не встречаться.

– А как же твоя любовь? И причём тут я?

– После этой аварии я поняла, что он втянул меня во что-то нехорошее. А я не могу – на мне мать и брат, понимаешь? Я не могу рисковать!

– Подожди, аварию подстроил он? Зачем ему это было нужно?

– Я не знаю, он не говорил мне! – Анна смотрела ей в глаза, – Но мне очень, безумно жаль, что в этой ситуации оказался твой муж. Он тут совсем ни при чём.

– Я уже ничего не понимаю, – развела руками Маша, – какое тебе дело до Васи?

– Василий Степанович, он… в общем, братишку моего оперировал в прошлом году. У нас разница большая – семнадцать лет. У брата что-то сложное было, мать по дурости запустила. В поликлинике на неё наорали – заведующая сказала, что мать угробила мальчишке жизнь. А она робкая, тихая, ответить толком никому не может. Ждала, что в больнице отношение к ней будет ещё хуже, но нет. Когда их выписывали, она готова была руки твоему мужу целовать за человеческое отношение и за то, что смог всё исправить. И я тоже хочу отнестись к нему по-человечески. Хотя бы попытаться.

– Он этого точно заслуживает, – сказала Маша, в её голосе звучала гордость.

– Да, – Анна посмотрела на неё с грустью, – и ты любишь его. А Даниил никогда не был тебе нужен. Поэтому тебе нужно пойти к нему.

– Что? К кому? К Даниилу?

– Да! Послушай, времени не так много, – Анна схватила её за руку, – он вернулся на днях, потому что с машиной я бы не разобралась! Я и так боялась, что меня кто-нибудь заметит! У меня-то нет отца, который меня прикроет, я сама тащу на себе мать и брата-подростка!

– О чём ты…

– Слушай! Тормоза в машине, на которой ехал твой муж, были повреждены. Но когда проведут экспертизу – там всё будет прекрасно, понимаешь? Даниил подкупил эксперта. Получится, что это ошибка водителя, и твоего мужа точно посадят.

Маша поражённо молчала, чувствуя, что в ушах начинает жужжать.

– Этого я совсем не хочу! – Анна посмотрела на неё с каким-то отчаянием, – Даниил меня не слушает и не слышит, и я подумала… Может, есть шанс, что ты уговоришь его не подделывать результаты экспертизы. Понимаешь? Ты можешь спасти своего мужа.

– Почему ты думаешь, что он меня послушает? – прошептала Маша.

– Я же тебе объяснила! Что-то в тебе не даёт ему покоя, раз он тогда решил тебя притащить к себе домой – вот уж глупость!

– Подожди, – нахмурилась Маша, – не говори мне, что помогаешь только из-за угрызений совести, ни за что не поверю.

– Ты права, – прошептала Анна, не убирая своей руки, будто пытаясь через кожу передать ей свои чувства, – когда ты придёшь к Даниилу, он переключит всё своё внимание на тебя, и я смогу спокойно подготовиться к отъезду. А если тебя не будет, он снова вспомнит про меня, ведь я всегда была рядом в трудную минуту. И я боюсь, что не смогу ему отказать. Я сделаю всё, что он попросит.

Анна смотрела ей в лицо, широко распахнув глаза. В них плескался страх. Маша уже видела его – в собственном отражении, когда изящная мужская рука скользила вдоль изгибов её тела, поднося к лицу шёлковый платок. Она тогда была на его милости, в его власти.

– Ты хочешь убежать, прикрывшись мной? И вроде как я не в том положении, чтобы отказывать? – их лица были так близко друг к другу, что она видела, как губы Анны мелко подрагивают.

– Ты хочешь спасти своего мужа, – сказала она чуть слышно, – а я хочу спасти себя.

Не отрывая взгляда от Маши, она достала из кармана бумажку и положила на стол.

– Вот его адрес. Я знаю, что ты пойдёшь.

Маша положила руку на бумажку и медленно подтянула её к себе.

– Спасибо, – беззвучно сказала Анна. Она быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Я присоединюсь к вашей тёплой компании выпускников? – раздался вдруг голос за Машиной спиной. Они обе вздрогнули. Алёна как ни в чём ни бывало взяла стул от соседнего стола и присела.

– Прохожу мимо, смотрю – знакомые лица. Машка – одноклассница моя, и Юлька, с параллельного.

Анна побледнела ещё больше и затравленно огляделась по сторонам.

– Юлька? О чём ты…

– Да, господи, Маша, я уверена, что ты и сама всё поняла, – Алёна закатила глаза, – Юлька, Юлианна, помнишь? Которая вечно нам справки и записки подделывала.

– Записки? – Маша перевела взгляд на Анну, – Так это ты написала ту записку Василию? Чтобы меня перестали искать? Откуда ты знала про… Господи, Даниил тебе рассказал всё!

– Я пойду, – Юлианна вскочила, – он будет сегодня в квартире матери – не думаю, что куда-то пойдёт. Пожалуйста, Маша! – она кинула на неё взгляд, полный отчаяния, и, резко развернувшись, вылетела из кафе.

– Крыса, – подытожила Алёна, провожая её взглядом, – эй, ты чего, ревёшь?

## Глава 26

«Однако, Маша не торопится», – Катерина раздражённо посмотрела на часы. Время приближалось к десяти, и уже почти как час назад она сообщила невестке, что Василия перевели в отделение. Тем не менее, Маша всё ещё не прилетела в больницу, чтобы оросить её сына слезами любви и поддержки. Это было странно и на неё не похоже.

Катерина начала немного нервничать, только сейчас осознав, что невестка, должно быть, мотается по городу совсем одна. «Если с ней опять что-то случится, у меня сдадут нервы», – подумала Катерина. И дело на этот раз было даже не в сыне.

Она сложила руки на груди и откинулась на стуле. Она так и не притронулась к стопке бумаг на своём столе, и это её слегка волновало. Не настолько сильно, чтобы начать заниматься этими делами прямо сейчас, но всё же. При этом остальные свои обязанности она старалась выполнять. Увидев её утром на конференции и заодно узнав, что не далее чем вчера вечером она попала в аварию, коллеги, судя по всему, сочли её бездушной машиной. Как же – в аварии кто-то погиб, сын лежит с переломами, а она твёрдым голосом задаёт вопросы ночной дежурной бригаде! Пожалуй, правду об её состоянии знал только врач скорой помощи, вколовший ей вчера успокоительное. В момент приезда БИТов[3] она как раз пыталась уговорить сына сделать вдох сквозь боль, а когда он, поступив как обычно по-своему, потерял сознание, впала в некрасивую истерику. Но этот врач, конечно, был не в конференц-зале, а на подстанции скорой помощи или вообще дома. А здесь, в больнице, её вполне устраивала репутация холодной стервы.

Ещё одним свидетелем её вчерашней слабости оказалась невестка. Катерина и представить себе не могла ситуацию, где она, сильная и несгибаемая, цепляется за Машу в поисках поддержки. Она понимала себе, что некоторые люди, в отличие от неё, умеют сопереживать другим, но никогда не считала, что эта черта заслуживает внимания или восхищения. Теперь ей, кажется, стало ясно, о чём говорил Василий накануне вечером, когда полицейские ушли из её квартиры.

– Конечно, я не поеду к вам, – сказала Катерина, собирая вещи в гостиницу, – я так понимаю, что у вас не всё гладко, и не хочу быть свидетелем ваших разборок.

– Не драматизируй, мама, мы просто поругались.

– И много вы ругались за последнее время? Вода камень точит, – изрекла она, и поскольку всё ещё немного злилась на Машу за ту растерянность, что испытала в их последнюю встречу, добавила, – а Маша, как бы это сказать, не особо идёт тебе навстречу.

Сын посмотрел на неё так, что ей стало неловко. Она поспешила открыть ящик тумбочки и заглянула туда без какой-либо особой цели.

– Ты всегда относилась к ней пренебрежительно, – тихо сказал он, – я же видел. Каждый раз, когда она смущалась, когда не знала, что тебе сказать…

– Это вовсе не…

– Это ведь она меня вытаскивала.

Катерина выпрямилась, упёрла руки в бока.

– Откуда вытаскивала?

– Я тебе не рассказывал, точнее я никому это не рассказывал, – сын смотрел на неё строго и спокойно, – мы три раза теряли ребенка. Это далось нам нелегко.

На короткое мгновение ей представилось, что он был стариком – уставшим, несущим ношу собственного опыта, а она – ничего не понимающей девчонкой. Она и вправду ничего не смыслила в этом вопросе – забеременела до того, как поняла, что хочет ребёнка, и не знала за все девять месяцев ни одной проблемы – даже не задумывалась об их существовании. Между ней и людьми, которые хотят завести ребёнка, но не могут, была огромная пропасть. Сын продолжал, говоря спокойно и сухо, наказывая этими словами и её, и себя самого.

– Представь себе, каково это – быть в таком отчаянии, что держишься только благодаря тому, кому ещё тяжелее, – он горько усмехнулся, – но именно она помогала мне вспомнить, что в жизни есть миллион разных смыслов. Уже только за это я всё ей прощу, я всë для неё сделаю. И буду шагать ей навстречу столько, сколько потребуется.

Никогда в жизни он не был с ней так откровенен, и она сомневалась, что когда-либо ещё будет. Наверное, на нём тоже сказалось напряжение прошедших недель, да и Катерина, погорячившись, сильно задела его своими словами. Вчера она ему поверила, а теперь ещё и поняла.

Она нервно взглянула на часы, всерьёз раздумывая, не позвонить ли невестке. Словно в ответ на её мысли раздался звук сообщения. Маша уже была в больнице и двигалась к её отделению.

– Слава богу, – вырвалось у Катерины. «Слава богу, что я ей не позвонила, а то выглядела бы как истеричка», – быстро поправила она себя.

Неврология была отделена от коридора стандартной перегородкой – матовой, не пропускающей свет, но и не задерживающей звук. Недалеко находился пост медсестёр, которые, завидев её, перестали болтать и начали шустро изображать деятельность.

«У меня тут царит полный бардак, – с неудовольствием отметила Катерина, – стоит немного отвлечься, как все вокруг расслабляются».

Взглядом пообещав сотрудницам скорую расправу, она подошла к перегородке. Дверь была открыта, позволяя ей услышать кусок разговора. Катерина замерла. Оглянувшись на медсестёр, она грозно нахмурила брови и достала из кармана телефон, делая вид, что изучает что-то на экране. Сама же вся обратилась в слух, склонив голову так, чтобы было видно говорящих. Боком к ней стояла Маша с какой-то девушкой. Последняя активно жестикулировала и была очень сердита.

– И ты собираешься идти отдаваться Грекову, что ли?

– Замолчи, Алёна! – невестка нервно оглянулась, но не заметила её, – Я не собираюсь никому отдаваться, что ты мелешь?!

– Она тебе сказала, что ты не даёшь ему покоя! Что, по-твоему, она имела в виду?!

– Да, чёрт! Я не собираюсь с ним спать, если ты об этом! Но я должна туда пойти, я должна сделать всё, что нужно!

– Успокойся, давай обсудим, взвесим все риски! Нам нужен план, в конце концов!

– Нам не нужен никакой план! Я просто сделаю это, я не могу упустить единственный шанс! – Маша выглядела как человек на грани помешательства. Подруга схватила её за плечи, сменив тон на умоляющий.

– Машенька, послушай меня. Тебе сейчас плохо, ты не понимаешь, что делать, готова хвататься за любую соломинку. Но идти к человеку, который тебя фактически похитил – ты, – она запнулась, – ты понимаешь, что это даже звучит не очень?

– Хорошо, ты права, – устало согласилась Маша, ещё раз оглянувшись. Катерина ей не поверила. Машино выражение лица – какое-то новое, с сомкнутым, упрямым ртом, не оставляло ей никаких сомнений: она пойдет к Грекову.

Катерина облокотилась о перегородку и прикрыла глаза.

«Греков. Не может быть. Этого просто не может быть».

Почему всë должно было так запутаться?

***

Они обе друг другу соврали, и обе это понимали. Маша сказала, что не поедет к Грекову, Алёна – что пойдёт домой к родителям, спокойно отдыхать и ни о чём не волноваться. Мило распрощавшись, они разошлись. Одна – вниз по лестнице, наверняка размышляя, как оцепить больницу, действуя в рамках закона, а вторая – никуда, собственно, не пошла – осталась стоять в коридоре, прижавшись спиной к стене. Ей нужно было подготовиться к встрече с Катериной и ничем не выдать своего волнения.

Маша не испытывала никаких угрызений совести насчёт своего вранья – всё её существо было направлено на то, чтобы помочь Василию. Она этим горела, она за это держалась. Любые размышления мешали, как сухие ветки на дереве, не дающие ему стремиться вверх.

Вот только она, прежде, должна с ним повидаться, даже если это будет для неё сродни последней трапезе приговорённого.

Катерина вышла ей навстречу. Если не приглядываться, то можно было подумать, что её вообще ничего не трогает – невозмутимое лицо, прямая спина, – прёт как ледокол через жизненные невзгоды. Но Маша видела её глаза – тёмные, беспокойные. Она сканировала ими Машу, внушив ощущение, что все её планы и помыслы не являются для свекрови загадкой.

– Как ты? – спросила Катерина.

– Лучше, чем могла бы, – улыбнулась Маша, – а вы?

– Тоже неплохо, – кивнула Катерина, – по поводу, скажем так, последствий аварии – мой знакомый постарается помочь, не переживай.

– О, я, конечно, всё равно буду переживать, – развела руками Маша, – а что за знакомый?

– Со связями, – лаконично ответила Катерина, – я просто хочу сказать – это не твоя забота. Нужно успокоиться и передать вожжи тем, кто в этом понимает.

Маша поджала губы.

– И всё-таки это моя забота, – сказала она, – но я спокойна. Правда.

– Глупостей делать не собираешься? – Катерина слегка сжала её локоть. Не считая того объятья и пары дежурных прикосновений, это был самый близкий их контакт за последние годы. Маша внезапно поняла, что свекровь за неё волнуется. Ещё она поняла, что Катерина, скорее всего, слышала их с Алёной разговор. Конечно, подруга чуть ли не кричала на весь коридор – нетрудно было услышать и понять, о чём речь.

– Каких глупостей? –Маша сделала растерянное лицо, – Собираюсь только пойти к Васе… К нему же уже можно?

Катерина кивнула, слегка расслабив брови. Маша почувствовала лёгкий стыд, но, тряхнув головой, прогнала это ощущение.

Они шли через больницу лестницами, коридорами – вроде бы идти было недалеко, но Катерину постоянно кто-то окликал, здоровался, пытался втянуть в разговор. Она отвечала всем вежливо, но быстро сворачивала беседы, ссылаясь на занятость. Маша шла чуть поодаль, размышляя. Алена, скорее всего, окопалась у входа в больницу с противотанковыми ежами. С Катериной тоже было не ясно – Маше хотя бы удалось уйти от темы. Если она замешкается, то все эти тревожные, тревожащиеся люди её схватят и где-нибудь запрут. И тогда она упустит шанс помочь Василию.

Дверь в его палату была открыта, и Катерина вошла туда первая, предполагая, что Маша последует за ней. Но она специально немного замешкалась, встала за углом. Отсюда ей было прекрасно его видно. Маша смотрела, как он что-то отвечает матери – измученный, хмурый, – и понимала, что если подойдёт к нему, то уже не сможет уйти. Если только она поймает его взгляд, то сцепится с ним намертво, не обращая внимания ни на какие мысли, кроме желания быть как можно ближе к нему. Будто рядом с ним пространство и время искривляются, перенося их в то место, где внешний мир не имеет значения. Она будет жалеть его, хлопотать, возможно, даже поплачет – переложит проблемы на его плечи, позволит ему как обычно всё разгребать. Но она должна была – в кои-то веки! – позаботиться о нём.

Василий с беспокойством глянул на дверь. Сердце тоскливо сжалось. Он ждал её. Она ведь с ним так и не виделась после вчерашней ссоры, после этой аварии. Какое она имеет право сейчас убегать, когда она так нужна ему рядом? Когда ему так плохо, тревожно и больно? Маша почти сделала крохотный шажок в его сторону, когда взгляд на дверь перевела Катерина. Глядя на её подозрительный прищур, Маша вспомнила, что стояло на кону.

Ей нужно было торопиться.

***

– Она, наверное, забежала в туалет, – успокоила она сына.

– Шла за тобой, и резко в туалет захотелось? – Василий покачал головой, – Ты сама-то веришь в это, мама?

Катерина не верила. Не верила, что невестка так легко обвела её вокруг пальца.

– Я сейчас, – бросила она, направляясь к двери.

– Тебе тоже в туалет захотелось?

Маши в отделении нигде не было, поэтому Катерина быстрым шагом направилась в сторону коридора, по лестнице, к выходу из корпуса, буквально на пороге сталкиваясь с подругой Маши.

– Где Маша? – она схватила её за локоть, не потрудившись представиться, но Алёна, кажется, всё поняла.

– Я шла за ней, но… – она развела руками, – Маша пропала.

Катерина медленно, раздраженно выдохнула.

– Я больше не хочу слышать эту фразу никогда в жизни.

Вдвоём, не сговариваясь, они вышли на улицу. Маши, конечно же, нигде не было видно.

Издав ещё один нервный вздох, Катерина похлопала себя по карману.

– Чёрт, – пробормотала она, осознав, что сигареты остались на подоконнике в её кабинете. Вместо них она достала телефон, набрала номер невестки. В трубке раздавались упрямые гудки.

– Чёрт, – повторила она и повернулась к Алёне, – тебе тоже не отвечает?

Алёна покачала головой, притихшая, растерявшая весь свой запал.

– Куда она поехала, у тебя есть его адрес? – продолжила Катерина свой допрос.

– Нет, – Алёна с интересом посмотрела на неё, – вы знаете, о ком идёт речь?

– Слышала. Какие у неё могут быть дела с Грековым? – не имея возможности занять руки сигаретой, Катерина принялась крутить в руках телефон.

– Это же он её у себя держал!

Катерина дёрнулась так сильно, что телефон выпал из её рук. Детали головоломки сложились с оглушительной силой, заставив её выругаться.

– Ты уверена? Почему?

– Он учился с нами в школе… Вы же знаете, как Вася и Маша начали встречаться?

Катерина покачала головой. Она, по всей видимости, много чего не знала.

– Личная жизнь детей не касается родителей, – пробормотала она, наклоняясь за телефоном.

– Спорное утверждение, – заметила Алёна, – ситуации бывают разные.

«Да, – мысленно согласилась с ней Катерина, – в насмешку надо мной, у нас именно такая ситуация».

Она и правда понятия не имела, как они начали встречаться. Маша жила рядом – миленькая девочка. Они даже как-то перекинулись с ней парой фраз – Катерина помнила, как Маша тогда ляпнула что-то по-подростковому дерзкое, и, тут же покраснев, залепетала извинения. Она ей понравилась, и то, что сын в итоге начал с ней гулять, показалось ей естественным. И когда Василий сообщал ей, что они встречаются, съезжаются, женятся – она выражала своё одобрение их планам, в глубине души понимая, что оно им особо и не требовалось. Поэтому история, рассказанная Алёной, заставила аккуратные завитки волос на её затылке шевелиться.

– Почему… почему же она не написала заявление? Почему говорила, что не помнит? – слегка севшим голосом спросила она.

– Так она вспомнила буквально на днях, сразу позвонила этому… Саше, кажется, но там какие-то сложности… У Грекова вроде как влиятельный отец.

О, да. Этакая притча во языцех их небольшого города. Она могла представить.

– А потом всё закрутилось с аварией, ну, вы сами понимаете…

– И зачем она к нему поехала?

Алёна переступила с ноги на ногу, явно испытывая какой-то дискомфорт.

– Она хочет помочь Васе.

– Каким образом? Попав в ещё большую беду?

– Я то же самое ей сказала! – горячо поддержала её Алёна, – Но она меня не слушает! Я ей говорю – иди к своему мужику, будь с ним рядом, но… – увидев взгляд Катерины, она осеклась и смущённо кашлянула, – Простите. В общем, она узнала, что в вашей машине были испорчены тормоза.

– Так я ей сразу это сказала! Машину забрали на экспертизу, и когда будет готово заключение – я думаю, проблем у сына не будет.

– Экспертиза покажет, что с тормозами всё в порядке, – покачала головой Алёна, – потому что Греков кого-то там подкупил.

Катерина чувствовала себя ошарашенной. В её машине были сломаны тормоза. В заключении было бы указано, что они были исправны. На улице дул прохладный ветерок, но тонкий джемпер под халатом прилип к её спине.

Авария могла случиться когда угодно. С надрезанными шлангами можно было ездить очень долго, и нужно было особое стечение обстоятельств, чтобы они лопнули. Возможно, он предполагал, что, увидев чучело, она выскочит из дома, сядет в машину и даст по газам. Это был вероятный вариант, учитывая стиль её вождения и расшатанные всеми этими «пранками» нервы. Но она побоялась сесть за руль в таком состоянии, и это её спасло. И если бы не собака, выскочившая на дорогу, они с Василием спокойно доехали бы до гостиницы.

– С вами всё в порядке? Вы как-то побледнели! – Алёна коснулась её руки.

– Он хотел меня покалечить, – прошептала Катерина, – или убить.

Она не знала, что ставки были настолько высоки. Она не знала, что он был на такое способен.

– Что? Вас?

Катерина не смогла ничего ответить Алёне. Да и как она должна была ей это объяснять? Всё ещё находясь в состоянии легкого шока, она перевела взгляд на дорожку, ведущую к корпусу.

– Наконец-то, – пробормотала она, делая два шага ему навстречу. Они не побежали друг к другу, как в романтических фильмах, не слились в страстном объятии, но и не испытывали неловкости, которая обычно появляется после долгой разлуки.

– Кэт, – он положил руки ей на плечи, – ну, как ты?

– Мы в дерьме, Лев… – сказала она, прикрывая глаза, – Мы по уши в дерьме.

## Глава 27

Такси остановилось возле одного из обезличенных домов.

– Здесь, что ли? – буркнул таксист.

– Наверное, – Маша сверилась с адресом, написанным на бумажке, и окинула взглядом улицу. Солнце выглянуло из-за дома, освещая обычный двор – грязный палисадник под окнами, старая площадка с железными, скрипучими качелями. По тротуару перед подъездом ходили худые, блёклые голуби и курлыкали так громко, что их было слышно даже за поднятыми стёклами машины.

– Спасибо, – Маша вышла из такси, подождала, пока оно отъедет, и подошла к подъезду. На двери висела табличка с телефонами коммунальных служб и адресом. Он совпадал с тем, что написан на бумажке. Маша помедлила. «Звонить в домофон будет странно», – отрешённо подумала она, – «мол, привет, Даниил, это Маша, я пришла поговорить насчёт поддельной экспертизы. Ну, и насчёт того, что ты меня похитил и держал в плену. И да, я пришла сюда сама – как в той сказке. Пришла, кстати, тоже от того, что сильно люблю. Только вот в жизни принц и чудовище – разные персонажи…»

Дверь подъезда открылась, выпустив целую ораву шумных малышей. Маше показалось, что их вышло штук восемь – такие они были громкие, радостные и пёстрые. Но на самом деле – всего трое. Испуганные голуби взлетели под крышу, заставляя детвору визжать от восторга.

– Стойте, куда вы? – следом за ними из двери выбежала уставшая молодая женщина. На спине у неё был рюкзак, в каждой руке – по самокату. Третий самокат старший ребёнок тащил самостоятельно. Не обращая никакого внимания на Машу, женщина кинулась к детям, – Стойте, кому сказала?! Здесь же может быть машина! Сколько раз вам объяснять?

Маша проскользнула в темноту подъезда. Её не покидало ощущение, что она идёт на заклание. Весь запал, который помогал ей действовать до этого, испарился. Только сейчас она поняла, куда пришла, к кому пришла. В подъезде было куда холоднее, чем на улице, и она поёжилась, обхватив себя ледяными ладонями.

На что она надеялась? Неужели и правда верила, что он ей поможет? Неужели думала, что сможет ему противостоять? Что у неё было, кроме отчаянной решимости?

Вспомнив о цели своего визита, она крепче сжала руки на предплечьях. Все её сомнения и страхи не имели значения. У неё в руках была только одна ниточка, и она её потянет.

Стряхнув с плеч нерешительность, она поднялась к нужной двери. Звонка не было, поэтому она подняла руку и, помедлив пару мгновений, постучала. Дверь не открылась и как будто бы не собиралась, давая ей возможность отступить и передумать. Сердце колотилось так сильно, что она не могла нормально дышать. Маша постучала ещё раз, отдавая себе отчёт в том, что делает это не в полную силу. Ответа снова не последовало, и тогда она нерешительно коснулась дверной ручки. К её удивлению, дверь поддалась, и из открывшей узкой щели на Машу глянул полумрак квартиры. Приложив руку к груди, чтобы унять мечущееся в панике сердце, она шагнула внутрь и притворила за собой дверь. Щелчок замка заставил её вздрогнуть.

Маша огляделась. В прихожей было темно, единственный луч света, долетавший из открытой двери спальни, косыми полосами лежал на плитке бокового коридора. Она чувствовала, что ей нужно было идти не туда, а в сумрачный проём арки, ведущей в гостиную. Словно в подтверждение её слов, оттуда донеслось вопросительное:

– Юлианна?

От звука его голоса Машу пробрала дрожь – она не могла это контролировать. Слишком свежи были воспоминания о неделях, проведённых в этой квартире. Слишком страшно ей было снова находиться здесь, с ним. Заставляя себя поднимать ноги, она подошла к арке и остановилась на пороге.

Даниил сидел на стуле около кухонного стола, боком ко входу. Услышав её шаги, он повернул голову.

– Мария, – без удивления сказал он, – ты пришла.

– Да, – она сделала маленький шаг внутри комнаты, не отрывая от него глаз. Мысли в её голове лихорадочно метались из стороны в сторону, пытаясь сложиться в связное предложение, с которого можно было бы начать разговор.

– Всё зря… – сказал Даниил, – Все мои усилия идут прахом. И никакого смысла нет, и не было вообще.

Он горько усмехнулся и перевёл взгляд на фотографию, стоявшую на столе. Прищурившись, Маша разглядела портрет женщины. Тонкое, нервное лицо, капризный изгиб губ. Она была похожа на Даниила, только вот волосы её были густыми и светлыми, слегка собранными на затылке. Она была красивой – неспокойной, тревожной красотой.

– Твоя мама? – тихо спросила Маша.

– Да, – в тон ей ответил Даниил, – сегодня очередная годовщина.

Перед фотографией стояла тонкая церковная свечка в специальном подсвечнике. Дрожащий огонёк бликовал на стекле рамки, искажая черты лица покойной. Маша поёжилась, чувствуя себя неуютно под её хмурым взглядом.

– Ты верующий?

– Мать была верующей.

– И как же она… Я имею в виду, самоубийство…

– Зачем ты пришла, Мария? – спросил Даниил, поднимаясь со стула, – неужели чтобы побеседовать о моей несчастной матери, обречённой вечно гореть в адском пламени, которого она боялась всю свою жизнь?

Он повернулся, и Маша смогла его разглядеть. Он выглядел тяжело переболевшим: весь помутнел, потерял свой лоск. Рубашка, повисшая на худых плечах, была расстёгнута на большее количество пуговиц, чем он себе обычно позволял. Волосы не лежали идеальной волной, а взгляд был каким-то пустым. Он вызывал в ней смешанное чувство жалости и страха.

– Ты знаешь и сам, зачем я пришла.

Даниил слегка кивнул.

– Знаю. И почему ты решила, что я тебе помогу?

– Однажды ты сказал, что я освещаю твою жизнь, – начала она, понимая, что звучит наивно и глупо, – и…

– И решила подарить мне частичку своего света, – он мягко засмеялся и покачал головой, – с чего же ты решила, что всё ещё мне нужна?

Маша замолчала, сбитая с толку его реакцией.

– Гордыня – страшный грех, – добавил он, задумчиво её разглядывая, – и то, что возомнила себя исключительной и незаменимой, тебе чести не делает. Правда, когда-то я думал, что ты совсем другая – нежная, сочувствующая, способная меня понять. Но твоя натура открылась мне в полной мере. Ты была ко мне безразлична и не спасла меня от моих терзаний, – он сморщил свой изящный нос, – посмотри, Мария. Стоишь здесь, как доказательство собственного тщеславия. Думала, что твоё общество мне необходимо?

Маша сглотнула колючий ком в горле, не в силах вымолвить и слова. Всё вокруг казалось ей нереальным. Эта комната – с неплотно задвинутыми, тяжёлыми шторами из глянцевой ткани, сквозь щель между которыми проникал тревожный апрельский свет. Огонёк свечи – прыгающий, качающийся. Даниил – с его манерой речи, такой плавной и гипнотизирующей, что у неё уже начинало давить в висках. Его слова звучали как обвинение, как приговор. Хотелось убежать, спрятаться, никогда больше к нему не приближаться.

Она ухватилась рукой за дверной косяк – не для того, чтобы удержаться на ногах, а для того, чтобы не сделать спасительные десять шагов до выхода из квартиры, потому что часть неё считала, что это было единственно верным решением. Она была ему не нужна. Ниточка оборвалась.

– Но, как же… Экспертиза… – непослушными губами прошептала она.

– Нужно было, чтобы авария выглядела несчастным случаем. Но всё это не касается ни тебя, ни твоего мужа, – Даниил поправил ворот рубашки с двух сторон, задевая пальцами шею, – опять мимо, Мария.

«Кого же это тогда касается, если мой муж сейчас лежит в больнице?! – мысленно прокричала она ему в лицо, – Если он сидел за рулём…» Маша невольно охнула, ища опору второй рукой. Он ведь сидел за рулём машины своей матери. Тормоза были испорчены в её машине, а не в машине Василия.

– Я смотрю, ты начинаешь собирать всю эту затейливую картину по кусочкам, – тихо сказал Даниил, – пожалуй, я бы и сам хотел, чтобы ты знала правду, – он протянул ей руку, – присядь.

Маша с трудом разжала пальцы на косяке, только сейчас поняв, что вцепилась в него так сильно, что ей было больно. Её не покидало ощущение, что беря его за руку, она подписывает какой-то сатанинский контракт, что после этого назад дороги не будет. Она сядет, согласится на его правила, и что дальше?

«А дальше, – сказал ей внутренний голос неожиданно сердито, – дальше ты его выслушаешь и придумаешь, как до него достучаться». Эта мысль, неожиданно трезвая, похожая на чёткое указание, помогла ей отлепиться от стены и вложить свою ладонь в его руку. Удивительно, но её пальцы почти не дрожали, и когда она коснулась гладкой кожи его рук, то не почувствовала страха. Его ладонь была тёплой, обычной, человеческой. Ничего сверхъестественного, ничего пугающего. Он сопроводил – другого слова его манерным действиям она подобрать не могла – её до дивана, но сам остался стоять – в центре комнаты, выпрямив ранее согнутые плечи, подобравшись, точно актёр, ожидающий начала действия.

«И я – его зритель, – поняла Маша, – значит, нужно слушать очень осторожно, чтобы не попасться на крючок».

– Я всегда знал, что должен за неё отомстить, – произнёс он свою первую реплику и, сделав небольшую паузу, продолжил, – отцу и его… даме его сердца. И других частей тела.

Он скривил рот и повёл головой в сторону, словно одна мысль о ней была ему неприятна.

– Про себя я называю её более крепким словом, но, конечно, не буду так выражаться при женщине. Даже при той, что не стоит моих волнений.

Против своей воли, Маша слегка вздрогнула. Захотелось виновато отвести глаза, съёжиться, но она сдержалась и продолжила смотреть на него.

– Когда моя мать покинула этот мир, я был ещё юн и поверил отцу, который уверял меня в том, что они с любовницей расстались. Решил, что можно наладить с ним отношения, раз уж он –единственный человек, родной мне по крови. Я пытался заняться своей жизнью, но мне было пусто, грустно, душно. У меня ничего не получалось. Я уже рассказывал тебе, хотя ты, наверное, не удостоила мои слова вниманием…

– Алкоголь, вещества, вечеринки, – перебила Маша, не давая ему снова исподволь атаковать её, – я помню.

Он высоко поднял свои густые брови, что придало его лицу преувеличенно удивлённое выражение.

– Вот как… Но ты меня перебила, – Даниил начал мерить шагами комнату, с каждой новой фразой ускоряя движение, – я говорил о том, что достиг дна, но сумел от него оттолкнуться и наладить свою жизнь. Я даже начал работать на отца – подумывал об идеях всепрощения, которые были так близки маме. Я всю жизнь – всю жизнь! – с самого момента её смерти мечусь между прощением и местью! И всегда выбираю не то.

Он резко остановился посреди комнаты, широко расставил ноги и развёл руки в стороны, знаменуя кульминационную часть своего рассказа.

– И вот прошлой осенью я узнал от его секретарши, что она покупала два билета на Кипр. Мне стало любопытно, с кем же встречается мой отец. И, представь себе, что я почувствовал, когда узнал, – Даниил впился глазами в Машины, понизив голос до трагического шёпота, – что он вовсе с ней не расставался. Всё это время они были вместе. Вместе!

Последнее слово он произнёс громко, почти выкрикнул, заставляя Машу вздрогнуть. Она была в таком напряжении, что смысл сказанного дошёл до неё не сразу.

Его отец был до сих пор вместе с той женщиной.

Тормоза были неисправны в машине Катерины.

Катерина много лет встречалась со своим ухажёром.

Картина, сложившаяся в её голове, была настолько ошеломляющей, что она невольно прижала ладонь ко рту.

– Ты хочешь сказать, что твой отец встречается с моей свекровью?

– Поздравляю, – Даниил улыбнулся неприятной улыбкой, обнажив зубы, – ты сложила один и один. И даже ты должна понять, что с того момента, как я об этом узнал, я жил возмездием. Пусть никто не мог меня поддержать, я должен был отомстить за мать.

Он сжал руки в кулаки и отошёл к столу, к портрету с траурным треугольником в углу. Маша следила за ним, чувствуя какое-то оцепенение. «В какой-то момент он начал вести себя как одержимый. Строил жуткие планы, рассказывал мне, что хочет убить человека…», – эхом прозвучал в её голове голос Анны.

– Даниил… Ты что, планировал её убить?

Голос был дрожащим и хриплым, словно чужим. Даниил посмотрел на неё чуть сощурившись, размышляя, стоит ли делиться с ней и дальше.

– Я желал ей той же участи, что постигла мою мать. Она заслужила того, чтобы в отчаянии свести счёты с жизнью, – его грудь вздымалась, будто он пытался обуздать свои чувства, не дать им вырваться наружу, – но, поговорив с тобой во время наших милых встреч, я понял, что лучше на это не надеяться и подготовить запасной план.

Волна едкого жара поднялась от Машиных ног до головы. Только сейчас она поняла, что он ни за что ей не поможет. Глупо было на это рассчитывать. Помочь Василию она могла теперь только одним способом – не умереть и не сделать ситуацию ещё хуже. «И как мне теперь выбраться отсюда, – в панике соображала она, – я же не могу просто сказать «спасибо за беседу, я, пожалуй, пойду»?! Может, получится хоть немного продвинуться к выходу?».

– Ты для этого начал со мной общаться? – Маша приподнялась с дивана, будто бы оскорблённая в лучших чувствах. Она сделала едва заметный закрытый шаг в сторону арки, – И все твои извинения были пустыми словами?

– О, нет, не так. Я ведь осенью на какое-то время подумал, что ты – ангел, раз смогла меня простить, – он задумчиво повёл пальцем по нижней губе, – и когда я нашёл тебя, ничего не помнящую, в той подворотне, я решил, что это знак судьбы, что нужно отступить от своих планов.

– Это не ты меня стукнул по голове? – под его пристальным взглядом Маша сделала ещё несколько шагов, встала у стены. Она чувствовала себя, как на арене с враждебно настроенным, загнанным хищником, замеревшим в стороне, но в любой момент готовым напасть. В комнате было очень душно, и от всех волнений и нехватки кислорода её начало подташнивать.

– Я уже говорил тебе, что это был какой-то грабитель. Вся эта ситуация была случайностью, – Даниил прислонился к кухонному шкафчику, теперь между ними был стол – с портретом и свечой, – и моей ошибкой. Ты задержала мой план, ты меня сбивала, смущала… Я должен был это предвидеть, – он опёрся ладонями о стол, подался в её сторону, – ещё Вольтер сказал, что случайностей не существует – слышала такую фразу, Мария? «Всё на этом свете – либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие». Я должен был догадаться, что ты – предвестие краха и бед, так было в моей юности, так было и сейчас, – его голос слегка повысился, – если бы не ты, сейчас уже всё было бы кончено! Зачем я только поддался этому порыву?!

– А вдруг это – то хорошее, что в тебе было, – прошептала Маша, – вдруг ты хотел понять отца, который много лет любил…

– Замолчи! И не говори о том, чего не знаешь! – крикнул он, – Какая, к чёрту, любовь? Выдумка поэтов! Много лет ищу в их строках ответ на этот вопрос и понимаю, что все они пишут о страсти и похоти, о мимолётных порывах… Понимаешь, у людей взыграли гормоны, а моя мать… – его голос прервался. Он нервно сжал кулаки, – Я ведь хотел предупредить её, чтобы она не страдала…

Маша почувствовала мурашки, пробегающие вдоль её позвоночника – как если бы сзади подошёл призрак. Она прижалась спиной к стене.

– Ты… ты сам ей сказал?

Даниил спрятал лицо в ладонях, издал какой-то воющий звук.

– Я думал, мы с ней вместе уедем, убежим… – его голос звучал глухо, надтреснуто, – Она будет только моей… Но она любила этого подонка, моего отца, настолько… – он поднял блестящие глаза на Машу, – Почему она не смогла бросить его? Почему смогла бросить меня?

Маша смотрела в лицо Даниила – изможденное, покрытое щетиной и слезами – и видела в нём того подростка, слишком дорого заплатившего за свою ошибку, и ей было его безумно жаль. Поддавшись порыву, она сделала несколько шагов к нему, но он отшатнулся.

– Только отомстив, я заглажу свою вину.

– Ты не виноват, это её выбор, – прошептала Маша, – мы не должны чувствовать вину за родителей или… или винить их…

– Я никогда не винил её, – Даниил покачал головой, – она святая.

Он выровнял дыхание и посмотрел на неё.

– Ты же понимаешь, что было очень глупо приходить сюда? – медленно проговорил он, – И ты должна понимать, что я не могу тебя выпустить.

## Глава 28

Лев уехал, а она осталась стоять во дворе, судорожно сжимая руки. Больше она ничем пошевелить не могла, и ей казалось, что она обратилась в камень. Откровенно говоря, это было бы не худшим вариантом развития событий. Ничего не видеть, не слышать, не чувствовать, не корчиться под грузом собственных ошибок. Машина подруга, тронув её за плечо, куда-то отошла, но Катерина едва ли обратила на это внимание.

Она всегда всё знала лучше всех – так как же вышло, что она всё сделала не так? Почему она сейчас беспомощно стоит во дворе больницы, щурится от яркого, радостного солнца, в то время как её невестка с отчаяньем камикадзе пытается спасти своего мужа? Её сына. Это она должна была всё решить и всех спасти – в конце концов, это она была во всём виновата. Но она только стояла, смотрела вслед давно уехавшей машине Льва и бесконечно шептала слова их общей молитвы: «Будь осторожен. Будь осторожен».

Она не могла с ним поехать, и дело было не в работе. Просто она, наконец, признала – матерям иногда стоит отступать в сторону, чтобы позаботиться о своём ребёнке.

Она всегда сопротивлялась этому, не желая мириться с таким несправедливым положением вещей. Почему только женщине приходиться жертвовать своей учёбой, карьерой, общественной жизнью? Почему именно она должна брать больничный? Почему она по умолчанию остаётся с ребёнком, в то время как мужчина волен поступать, как ему заблагорассудится и жить, не подстраивая свои дела под графики сна, кормления, а потом – под школьное расписание и прочие детские заботы?

Катерина никогда не хотела отступать в сторону и быть «типичной мамкой». Но вот теперь, стоя во дворе больницы и совсем не чувствуя холода в тонком халате, она поняла, что отступает вполне осознанно. Пока все заняты активными действиями, кто-то должен позаботиться о её сыне. И кому это сделать, если не ей? Нужно было ввести его в курс дела и рассказать абсолютно всё, каждую её постыдную тайну, потому что, как оказалось, её жизнь была всё ещё тесно связана с его.

Она сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду и, развернувшись, вошла в корпус. Она торопилась. Ей предстояло упасть в глазах сына максимально низко, и она совсем не хотела оттягивать этот момент.

Ей не было страшно – когда стоишь на борту тонущего корабля, то проще нырнуть в пучину самой, не дожидаясь, когда тебя туда утянет неотвратимой силой. Она контролировала в своей жизни всё, и даже собственный крах срежиссирует сама. Поэтому страха она не испытывала, только горечь.

Она шла обычным шагом – нельзя было бегать по больнице, но мысленно она практически летела, не давая себе времени на размышления. Она ускорилась только у самой палаты сына – последние пару шагов, и буквально ворвалась внутрь. Он удивлённо на неё посмотрел – не каждый день её можно было увидеть такой взвинченной. Удивление на его лице быстро сменилось тревогой.

– Что случилось? – резко спросил он, попытавшись выпрямиться, – Что опять случилось?

– Не дёргайся, – посоветовала ему Катерина. Взяв с соседней койки подушку, она помогла ему принять удобное положение. Такое, чтобы он мог полусидеть, сверля её взглядом.

– Где Маша, ты нашла её?

Катерина глубоко вздохнула, выравнивая дыхание. Это будет сложнее, чем она себе представляла.

– Так куда она делась, мама? – спросил сын, не отводя от неё тревожных глаз.

«Кажется, снова в опасности. И кажется, всё это из-за меня».

Смотреть на него было невыносимо, но она не разрешила себе отвернуться.

– Первое, что ты должен узнать – это то, что за ней присматривают.

«Что на самом деле значит “её уже спасают”».

– Но проблема действительно есть.

Он молчал, ожидая, что она продолжит. Катерина присела на край его кровати.

– Я должна тебе всё объяснить и начну издалека.

– Но где…

– С ней всё хорошо.

«Пока что».

Василий нахмурился.

– Мама, выкладывай, что происходит.

Она выпрямила спину и взглянула сыну в лицо.

– Давно нужно было тебе рассказать одну историю, но она характеризует меня не с лучшей стороны, так что, – она вздохнула, – шестнадцать лет назад я начала отношения, которые продолжаются до сих пор.

– Ты уверена, что мне нужно это знать? Как это относится…

– Не перебивай, – она подняла руку, – он был женат, и когда его жена узнала про измену, она повесилась.

«На этом моменте можно начать меня презирать».

Катерина сделала паузу, давая сыну время переварить информацию. В палате стало так тихо, что было слышно, как в коридоре пациентка жалуется на то, что на завтрак опять давали кашу, а не омлет.

– Мне жаль, что так вышло, – наконец, сказал Василий. Он не выглядел осуждающим – скорее, задумчивым.

– Жаль? – Катерина уставилась на него, не веря собственным ушам, – Ты, может быть, не понял? Я знала, что он был женат!

– Я тебя прекрасно понял, – сказал сын, – не самая приятная история.

– Я тебе скажу ещё кое-что! – Катерина даже вскочила на ноги, яростно желая убедить его в том, что она – отвратительный человек, – Я знала, что у неё были проблемы с психикой, знала, что такой исход вероятен! Знала – и махнула на это рукой! Знала – и всё равно не отступилась! Такое ты сможешь мне простить?

– По-моему, ты сама себе не можешь этого простить, – покачал головой Василий, глядя, как она нервно раздувает ноздри, – но вы вместе столько лет, значит, это была не просто интрижка. Поэтому повторюсь: мне жаль, что для вас всё сложилось именно так.

Катерина почувствовала лёгкое головокружение. Шестнадцать лет она скрывала от него эту тайну, защищала от постыдной правды, а оказалось, что в этом не было никакой необходимости. Она медленно опустилась обратно на край его кровати.

«Дети должны быть лучше своих родителей, иначе смысла никакого и нет. Я дала тебе большую фору, сынок. Но тебе она была и не нужна».

Она недооценила собственного ребёнка. Судила его по себе, по своим малодушным лекалам, совсем забыв учесть его потрясающее качество принимать людей такими, какими они и были. Она сама никогда так не умела, остро замечая недостатки всех окружающих и мысленно их осуждая за то, что те не стремятся их исправить. И пока она, во всём своём тщеславии и великолепии, заведовала палатой мер и весов, вокруг неё собрались люди, принимающие её саму со всеми недостатками. Таким ведь был и Лев, который с самой первой встречи видел её насквозь – все её шероховатости и болевые точки, спрятанные за нарочито надменным фасадом. И он никогда, ни разу не воспользовался этими знаниями, чтобы задеть её.

– Есть ещё кое-что, – сказала она пересохшими губами, – у него есть сын, который, как ты понимаешь, испытывает ко мне далеко не тёплые чувства.

– Он доставляет тебе какие-то неприятности? Нужно с ним поговорить?

Катерина покачала головой. Больше всего на свете она не хотела произносить следующие слова, но назад дороги уже не было.

– С ним сейчас разговаривает твоя жена.

– Откуда она его знает?

– Его зовут Даниил Греков, – сказала она и, глядя в его расширившиеся глаза, быстро продолжила, – я думаю, это он повесил то чучело. И это он испортил тормоза на моей машине. Он хотел причинить мне вред.

«В принципе, у него это вышло», – подумала Катерина, разглядывая сына – повязку на его руке, зашитые царапины и синяки. И его лицо – побледневшее, искажённое тревогой.

– Ты хочешь сказать, что она поехала к нему?

Он неосознанно покачал головой, будто подсказывая ей, какого ожидает ответа. И больше всего на свете ей хотелось оправдать его ожидания. Поэтому она этого не сделала.

– Да, – ответила она тихо.

«А с этого момента можешь начать меня ненавидеть».

– Зачем? Я не понимаю, зачем?

Он сел, держась рукой за тумбочку. Межрёберная блокада снимала болевые ощущения, но резких движений ему совершать не стоило. Судя по тому, что он замер и закрыл глаза, у него закружилась голова.

– Поехала на переговоры, – сказала Катерина, – чтобы спасти тебя от суда.

«И при этом глупо умереть».

Сын медленно поднялся, опираясь на здоровую руку.

– Куда ты рвёшься, скажи? Ты ей ничем не поможешь. Да и много ли будет от тебя толку в таком состоянии?

– Такое ощущение, что от меня вообще нет никакого толку, – сказал он с горечью, – я всё время в стороне.

– Ты вообще-то в самом центре всего этого, – сказала она, – и оказался тут только потому, что приехал мне на помощь, как только я попросила.

Он помолчал, отошёл к окну.

– Ты сказала, за ней приглядывают. Кто?

– Лев. Греков. Он выехал туда с небольшим опозданием. Он разберётся.

Сын прикрыл глаза.

– Если с ней что-нибудь случится…

«То виновата в этом буду я, но никак не ты, сынок. Это всё из-за меня».

– Это всё из-за меня, – повторила она вслух, – и я пойму, если ты больше не захочешь со мной общаться.

Василий вздохнул и опустился на стул около окна.

– Если ты так хочешь, чтобы я на тебя сердился, я могу некоторое время с тобой не разговаривать.

– Я? Хочу? – вскинулась она и поняла, что он был прав. Провести расследование, найти виновных, сделать выговор, уволить – понятная схема, надёжная и успокаивающая. Она значила, что всё под контролем, что любой хаос можно упорядочить. Только вот сын не собирался её наказывать.

– Вы что, пьёте с женой из одного источника добродетели? – пробормотала она.

– Что ты хотела от меня услышать? Разве я не должен быть во всей этой истории на твоей стороне?

Он смотрел ей прямо в глаза, и она почему-то не могла ни моргнуть, ни отвернуться. Она не ждала успехов на родительском поприще, делая ставки на другие сферы жизни. Главное, что сын вырос самостоятельным и порядочным, а уж принесёт он ей воды в старости или нет – в целом не так уж важно. К концу жизни Катерина ожидала получить от судьбы длинный счёт, в котором будут учтены все её ошибки. Но именно сейчас ей показалось, что счёт за материнство она не получит. Хотя бы тут она всё сделала правильно.

Катерина, моргнув, отвела глаза в сторону, с удивлением заметив, что ресницы были влажными.

Теперь им оставалось только ждать.

## Глава 29

Он обошёл стол и встал напротив неё. Маша выставила перед собой руку и отвела правую ногу назад. Словно подчиняясь законам танца, он сделал скользящий шаг вперёд, затем ещё один, заставляя её пятиться.

– Ты теперь меня убьёшь?

– Тебя я убить не смогу, – он с сожалением покачал головой, – но оставлю здесь, пока не совершу задуманное.

У Маши закружилась голова. Даниил на секунду даже расплылся в её глазах, и очередной шаг назад она сделала практически наощупь. Ей показалось, что в коридоре, за её спиной раздался тихий щелчок.

– Ты меня никогда не отпустишь, – глухо сказала она, опуская руки вдоль тела, – потому что я слишком много знаю.

– Твои слова всё равно ничего не будут значить для следствия,– он тонко улыбнулся, – у меня есть отец с множеством связей и огромным чувством вины.

Внезапно он сделал рукой ломаное, неотрепетированное движение и отшатнулся от Маши. Его глаза не отрывались от арки.

– Отец? Ты вернулся?

Он отшатнулся, будто бы вошедший в комнату мужчина был привидением.

– Что ты задумал, сын? – низким, тяжёлым голосом спросил он, быстрым взглядом оценив обстановку: Машу, прижавшуюся к стене, с белым от ужаса лицом, Даниила, пятившегося к кухонному гарнитуру. Он и вправду выглядел как полная противоположность своего сына: коренастый, широкоплечий, с тяжёлой челюстью, – Зачем тебе мои связи в органах? Чтобы прикрыть похищение? Покушение на убийство? Подлог?

– Это всё из-за тебя, – губа Даниила затряслась – он явно понимал, что теперь шутки окончены, – из-за тебя всё это произошло!

– Зачем? Зачем ты это делаешь? – мужчина шёл в его сторону, напряжённо следя, как Даниил шарит рукой за своей спиной.

– Я должен отомстить за мать, – прошептал Даниил, указав рукой на стол. Его отец на секунду перевёл туда взгляд, а Даниил в это время открыл ящик позади себя и вытащил оттуда кухонный нож. Он весь трясся и часто моргал, пытаясь отогнать от глаз слёзы.

– Сын, – мужчина шагнул в его сторону, – не делай глупостей. Я тебе помогу.

Даниил занёс нож над собственным запястьем.

– Не подходи! Не подходи ко мне! – он закричал очень громко, слёзы покатились по его лицу, – Ты плевал на всех, плевал на мою мать! Из-за тебя она мертва, из-за тебя!

Он весь сотрясался от рыданий, нож дрожал в его руке, опасно приближаясь к коже.

– Даня, – устало сказал мужчина, поднимая руки вверх, – сын…

– Не зови меня Даней! Мать назвала меня Даниилом!

– Хорошо, Даниил, – он сделал шаг к нему и случайно задел бедром стол, – послушай меня! Я говорил тебе миллион раз, что признался твоей матери раньше, чем ты ей сказал!

– Это тебя не оправдывает!

– Я не ищу оправдания, – он стиснул челюсть так, что Маше показалось, что он вот-вот её сломает, – я лишь хочу сказать, что ты не виноват в её смерти!

– Виноват! Виноват! – он захлебнулся рыданиями, – Вы виноваты, я виноват…

Маша отвернулась, не могла смотреть на него. Краем глаза она заметила в коридоре движение. Там стояла пара мужчин в полицейской форме. Один из них поймал её взгляд и покачал головой, чтобы она не двигалась.

– Сын, пожалуйста, – хрипло сказал мужчина, – прости меня. Прости, что не смог тебе помочь, не смог дать тебе жизнь, которую ты заслуживаешь, – его голос был полон боли. Он продолжал незаметно пробираться к нему.

– Если ты подойдёшь, я сделаю это, – Даниил весь сморщился, каждая черта на его лице была искажена, – я сделаю это и освобожу тебя от бремени.

Он снова занёс нож над собственным запястьем.

– Я не считаю тебя…

Маша громко ахнула, перебив его. Скатерть, всё это время потихоньку тлевшая от упавшей свечки, загорелась. Крохотный росточек пламени разгорался на глазах, наполняя комнату запахом жжёной бумаги. Маша, забыв про всё, ринулась к крану. Сзади неё раздавались какие-то звуки, и, обернувшись, она увидела, что отец держит Даниила за плечи, не давая уйти.

– Осторожно, – пискнула она, понимая, что слишком поздно. Даниил полоснул отца по руке ножом, и тот со стоном отпустил его. Даниил побежал в сторону коридора, надеясь скрыться, но там его уже ждали.

От стола повалил дым, заставив Машу закашляться. Она опомнилась и вылила миску воды, потом ещё одну, и ещё… К ней присоединился отец Даниила, подхватил скатерть снизу, стараясь её свернуть, перекрыть огню доступ к кислороду. Совместными усилиями они потушили пламя.

В комнате стоял удушливый запах гари. Маша снова закашлялась, опираясь на столешницу.

– Пойдём на воздух, – отец Даниила кивнул в сторону двери. Он неловко прижал рану рукой.

– Сейчас, – пробормотала Маша, схватив кухонное полотенце. Она крепко обмотала его руку прямо поверх рубашки.

– Спасибо, – поблагодарил он, – вокруг нас одни врачи, но где они, когда так нужны?

– И не говорите, – слабо улыбнулась она ему.

Вдвоём они вышли на улицу, в апрельский полдень. Около подъезда стоял небольшой внедорожник. Лев коротко переговорил с одним из сотрудников, и машина тронулась, тихо помигивая проблесковыми маячками.

– Я стал инвестором одной частной клиники только потому, что они сотрудничают с психиатрической больницей, – задумчиво проговорил он, – у моей жены были некоторые проблемы, и мне хотелось, чтобы все её депрессии лечились быстро и профессионально. Я недоглядел, это моя вина… – он сильнее зажал рану на руке, – Возможно, я не должен был встречаться с Кэт, но… – он пожал плечами, как бы удивляясь своей слабости.

Маша молчала, наблюдая, как домой возвращаются пёстрые дети, которых она встретила раньше. Уставшая мать плелась за ними, осознавая, что прогулка, призванная утомить отпрысков перед дневным сном, вымотала только её.

– Мой сын… Похож на свою мать, – он задумчиво посмотрел в ту же сторону, что и Маша, – но его проблемы проявлялись даже острее. Когда он осенью узнал, что мы с Кэт продолжаем встречаться, он сорвался, хотя долгие годы был стабилен. Я тогда уговорил его полежать, пролечиться. Честно говоря, думал, что всё удалось купировать вовремя. Я никогда его не понимал и не видел насквозь, – он глянул на Машу с какой-то горечью в лице, – я расслабился, оставил его на попечение своих сотрудников, уехал в длительную командировку… Видимо, я должен извиниться и перед тобой…

Маша посмотрела ему в лицо. Суровое, некрасивое, с неправильными чертами. Что-то в бороздках его морщин подсказывало ей, что жилось ему непросто.

– Я не виню вас, – она дотронулась до его руки и робко улыбнулась.

Он благодарно ей кивнул и внезапно усмехнулся.

– Кстати, я же не представился. Лев Греков, всегда к твоим услугам.

## Глава 30

– Я подожду Кэт, – сказал он, когда они подошли к корпусу больницы, – надеюсь, она договорится, чтобы меня подлатали, – он пошевелил порезанной рукой, – ты останешься со мной?

– Нет, – Маша покачала головой, – меня ждут.

Лев понимающе кивнул и отошёл в сторону от входа, закурив сигарету. Маша же проторённой тропинкой направилась в травматологию. «Хотя, скорее всего, пора в психиатрию», – устало подумала она. По дороге в больницу она написала Алёне краткое содержание произошедшего, и только перечитав собственное сообщение, поняла, что во всей этой истории пострадала меньше всех. Конечно, осознание этого факта не мешало ей чувствовать, словно к каждой ноге привязали по гире. В отделение её пропустили без лишних проблем – приятная медсестра запомнила, что утром она приходила с Катериной. Маша осторожно толкнула дверь в его палату.

Он стоял у окна, и когда она вошла, тотчас к ней обернулся. Его плечи расслабились, опустились. Бледный, хмурый, между бровей морщинка. Красивый. Родной.

Маша склонила голову, рассматривая его, и не заметила, как начала улыбаться. Он явно пытался сохранить строгое выражение лица, но – что там – никогда он не был строгим. Сдавшись, он протянул к ней правую руку.

– Иди сюда.

Она шагнула к нему навстречу, казалось, до того, как её мозг обработал его просьбу. Ей было необходимо его коснуться, убедиться в том, что они оба были здесь – не сном, не воспоминанием, а настоящими, реальными людьми. Реальным Васей, с тёплой ладонью, которую она поднесла к губам, целуя каждую костяшку. Реальной Машей, которую он неловко, осторожно прижал к здоровому боку, зарываясь носом ей в волосы.

– Ты пахнешь какой-то гарью, – сообщил он, отстраняя её и заглядывая в лицо, – и на щеке у тебя сажа.

– Сжигала призраков прошлого, – она прикрыла глаза, когда он коснулся её скулы, стирая грязь.

– Тебе всё равно придётся рассказать мне подробности – ты же понимаешь это, Мышка?

– Конечно, – кивнула она, – никаких больше тайн и недомолвок, да?

Его взгляд был серьёзным и сомневающимся, так что она поспешила пояснить свои слова.

– Я всё вспомнила, ну, то есть, теперь совсем всё, – она прикусила губу, – прости меня за те слова про ребёнка. Прости, что взвалила все решения на тебя.

Что-то вспыхнуло в глубине его глаз.

– Ну, что ты, – тихо сказал он, – я тоже виноват.

– Не надо, – она помотала головой, – давай забудем это, как страшный сон.

Он слабо кивнул, соглашаясь вместе с ней сделать вид, что они имеют хоть какую-то власть над памятью: что могут выбирать, что в ней останется, а что – исчезнет навсегда. Его рука обхватила её ладонь, поглаживая пальцы, а взгляд светился такой теплотой, что у Маши перехватило дыхание.

– Вася, я люблю тебя, – прошептала она, – я так тебя люблю.

– Приятно слышать, – он улыбнулся, – но сделай мне одолжение – больше никуда не пропадай.

Маша уткнулась ему в плечо.

– Вася?

– М?

– Что бы нас ни ждало… Давай просто будем.

В ответ он сжал её руку.

***

В какой-то момент им стало тяжело друг на друга смотреть. Они встречались, виделись, но не находили подходящих слов. Обоюдная боль – связанная, но разобщающая, не давала им никакого шанса пережить всё рука об руку.

Оба – родители, а не только любовники. Катерина, всю жизнь ненавидевшая стереотипы, осознала, что погрязла в них по уши, примерив на себя образ паршивой и отстранённой родительницы. Но матери внутри неё было плевать на все плохо сидящие, фальшивые оболочки, и она, наконец, устала с ней бороться. Она повесила медаль «типичная мамка» на самое видное место в зале почёта имени себя и с удивлением поняла, что дышать ей стало легче.

У Льва ситуация была совсем иная. Всю жизнь он носился с сыном, испытывая вину, выслушивая обвинения. Всегда волновался за их отношения, предпринимая отчаянные и лишь частично успешные попытки их наладить. Сколько раз он приезжал к ней злой, опустошённый, и она понятия не имела, как его поддержать. Всё то, что давалось ей легко и естественно, то, что она воспринимала как должное, резко контрастировало с его выматывающей борьбой.

А теперь всё стало ещё сложнее. Даниил – его сын, единственный ребёнок, а ему пришлось раскрыть суду все карты. Мера наказания для Даниила была максимально мягкой, учитывала его состояние, и сейчас он находился дома под постоянным наблюдением. Этот мучительный выбор – в котором Лев, на самом деле, рассматривал лишь один вариант – отдалил их с Катериной друг от друга.

В конце концов, её ребёнок жив, здоров, свободен и любим.

В конце концов, его ребёнок чуть не лишил её сына всего.

Она, конечно, не страдала – подумаешь, почти шестнадцать лет, чепуха! – но грустные мысли наподобие "отдала лучшие годы" так или иначе лезли в голову. Их отношения выдержали проверку временем и необходимостью скрываться, а этого удара не перенесли. Жаль.

Катерина окунулась в работу – так ведь обычно и поступают все нормальные люди? Разобралась со всеми вопросами в своём отделении, влилась в каждый процесс, даже дописала свою статью – хотя научная деятельность никогда не была её любимым направлением. И всё это для того, чтобы вечером быстрее засыпать. Чтобы не думать о произошедшем, не слышать сквозь сон несуществующий стук на балконе, не видеть сына, стонущего от боли, не отвечать на горький, тяжёлый вопрос Льва во время их последней встречи:

– Это всё?

– Кажется, да.

У неё жизнь шла своим чередом. Суды прошли, сына оправдали. Катерина нашла для себя внезапное утешение. Она связалась с семьёй погибшего водителя и предложила им свою помощь. Она не питала никаких иллюзий, зная, что делает это в первую очередь для себя, но всё равно – это будто бы немного искупало её вину в этой жуткой ситуации. Ведь на месте погибшего вполне могла оказаться она сама. Ведь на этом месте мог оказаться её сын.

К середине лета, когда она сказала себе, что окончательно оправилась, её отделение, наконец, закрыли на ремонт. Неврологических пациентов теперь принимала другая больница, а весь персонал отправили в отпуск. Катерина осталась фактически наедине с собой. Вася с Машей пытались её куда-то звать, но она каждый раз отказывалась. Она видела, как они собирали друг друга – по крупицам, по частицам, и понимала, что в этой главе она будет совсем лишней. Она не сомневалась, что вместе они со всем справятся. Ну а она, как обычно, справится одна.

Катерина съездила на несколько дней к отцу в деревню, получила заряд бодрости и выучила парочку новых витиеватых ругательств – он никогда не уставал её удивлять. Отец был единственным, кто знал про Льва все эти годы и, в отличие от детей, он её не жалел. Ей и не нужна была жалость, зато жизненно необходимы были его язвительные замечания по поводу того, что развитие её ума было обратно пропорционально её возрасту.

А потом она вернулась домой. Проведя несколько дней в блаженстве и безделье, однажды вечером она поняла, что ей не хватает колких комментариев Льва. Ей не хватает его губ. Она хочет его увидеть, и, возможно, ей даже будет не трудно взглянуть ему в глаза. Зелёные, окружённые пушистыми ресницами.

Это осознание заставило её волноваться. Оно было совершенно неуместным, потому что она не знала, что с ним делать. Жить с ним спокойно было невозможно, потому что оно разрасталось внутри неё, с каждым днём становясь всё сильнее и сильнее, щупальцами обвивая грудь, сжимая рёбра.

Что, если бы на его вопрос она ответила «нет»? Не подтвердила бы, что их отношения завершены? Стал ли бы он бороться за них? Она тогда подумала, что не может, слишком устала. И он отступил, уважая её решение.

Или ей только так казалось? Вполне возможно, что он испытал не горечь, а облегчение. Было вероятным также и то, что он не курил драматично на балконе, глядя на луну и думая о ней, а спокойно спал в своей кровати, свободный от неё и всего того хаоса, что она принесла в его жизнь.

Эти мысли перекатывались у неё в голове несколько дней, не завершаясь никаким логическим выводом, и она уже почти взяла в руки телефон, когда раздался звонок в дверь. Посмотрев в глазок, она тут же её распахнула. Катерина верила своим глазам и всем остальным чувствам – она держала их в узде, в конце концов, но кто её совсем не слушался – так это сердце, несолидно затрепетавшее.

– Я могу войти? – он выглянул из-за букета, ни капли смущения в лице.

Она молча посторонилась, закрыла за ним дверь.

– Это тебе, – он протянул ей цветы. Она осторожно взяла букет и положила на тумбочку. Ничего, не засохнут, пока они поговорят.

– Не нравятся? – он смотрел на неё хмуро, – Может, скажешь хоть что-нибудь?

Она пару секунд рассматривала возможность ничего не говорить, подразнить его. Но эти его глаза…

– Хорошо, что ты пришёл, – похвалила она его, – может, женишься на мне?

***

Август был жарким. Днём воздух был вязким, как патока, но ближе к вечеру уже чувствовалось приближение осени. В парке было много людей: парочек, родителей, детей – в основном все прятались под раскидистыми деревьями или под зонтиками кафе. Маша окинула взглядом аллею. Он её уже ждал – на лавочке, стоявшей под огромной ивой, сквозь понурые ветви которой был виден прудик. Сердце Маши ёкнуло: это была её любимая с детства лавочка. Они прятались под этой ивой вдвоём и читали книги. Это был их секрет – мать считала, что на прогулке читать книги было не нужно, а следовало заниматься физическими упражнениями или, на худой конец, играть в активные игры.

Маша неосознанно сбавила шаг, немного робея перед встречей. Они не виделись несколько лет, и она плохо себе представляла, как себя вести. Недалеко от этого места стояли аттракционы, слышался визг и смех.

Отец заметил её, поднялся навстречу.

– Маша, – сказал он как-то растерянно, слегка приподняв руки – не понимая, что ему делать дальше. Он не слишком изменился – может быть, в волосах появилось чуть больше седины, хотя трудно было сказать точно: он был светловолосым, как и сама Маша.

– Привет, папа, – сказала она, приблизившись к нему. Оба неловко замерли.

– Присядем? – предложил отец.

– Да, – она села на лавку полубоком, чтобы смотреть на него. Отец нервно крутил в руках ключи от машины, – всё ещё предпочитаешь японские автомобили?

– Недавно поменял на новую модель, – оживился отец, – куда мощнее – старая была медленной на подъёмах, хотя, конечно, по расходу топлива – вообще сказка… – он осёкся, улыбнулся, – Прости, дочка – тебе это, наверное, не особо интересно…

Маша улыбнулась ему в ответ, стараясь не подать виду, как сильно её взволновало это простое «дочка».

– А тебя Василий привёз? Как у него дела?

– Нет, он сейчас не водит.

Несмотря на то, что он был полностью оправдан, за руль он садиться не спешил. Маша переживала за него, но не давила: история с аварией тягостно повисла над ними – погиб человек, такое не проходит бесследно ни для кого. И вроде бы всё у них сложилось неплохо, но иррациональное чувство вины не желало покидать.

– У вас всё хорошо? – осторожно поинтересовался отец.

– Да-да, всё отлично, – Маша тряхнула головой, отгоняя грустные мысли, – кстати, я же поменяла работу – теперь работаю из дома, – сказала Маша, – и учусь компьютерной графике.

– Получаешь другую специальность? – удивился отец. Маша подумала, что для человека, который всю жизнь проработал на одном месте, такие вещи звучат, должно быть, странно.

– Пока рано об этом говорить, – осторожно сказала она, на самом деле всё для себя уже решив, – как видишь, мосты за собой не жгу.

Она улыбнулась ему, надеясь, что он не начнёт её отчитывать. Не хотелось продолжать разговор расстановкой новоприобретённых границ. Но отец, казалось, думал о чём-то своём.

– Ну, ты, наверное, скоро соберёшься в декрет?

– Папа, – вздохнула Маша, – ты разве не помнишь, что из-за таких вопросов мы и поссорились?

Он тогда спросил не вовремя, и Маша вспылила. Вспылила настолько, что вспомнила все его грехи, всё, что её в нём не устраивало. В голове не укладывалось, насколько родители могут быть неделикатными.

Отец смотрел на неё грустно – чувствуя, что сказал что-то не то, но до конца не понимая, что именно. Возможно, это просто черта поколения – хотя Катерина, всего на десять лет младше него, была совсем другой. На самом деле, Маша поняла, что главное было – решить для себя: либо ты абстрагируешься от таких вопросов, либо просто прерываешь общение. Второй вариант Маша практиковала много лет, но облегчения это почему-то не принесло. Наверное, не стоило наказывать человека за то, о чём он и не подозревал. Наверное, настало время попробовать иной сценарий.

– Тебе знакомо понятие «привычное невынашивание»? – спросила Маша, расправляя юбку своего сарафана.

– Я могу представить, – отец нахмурился, – ты хочешь сказать..?

– Да, – Маша слегка кивнула, – это сложная тема для меня. Для нас с Васей.

– Я не знал, – он занервничал, снова начал крутить брелок от сигнализации, – ты мне никогда не говорила.

– Не могла об этом говорить, – покачала она головой, – раньше.

– Ты же понимаешь, я спрашивал это не со зла, не из праздного интереса, – отец робко коснулся её руки, – на самом деле, у нас с твоей матерью была подобная проблема. Ты же знаешь, что родилась у нас достаточно поздно…

– Вам было по двадцать девять, папа, разве это поздно? Многие до тридцати даже не думают о детях.

– Это сейчас, – отец махнул рукой, – а тогда всё было иначе. Твоя мать в принципе переживала: все подруги вышли замуж, рожали, а она – никак. Тогда-то она и встретила меня, забеременела. Мы срочно поженились, но ребёнка она потеряла.

– Вот, значит, как, – пробормотала Маша, – почему ты остался, если знал её изначальные мотивы?

– Полюбил, – просто ответил он, – да и чувствовал ответственность. Потом мы долго не могли завести ребёнка, но в итоге родилась ты.

Он улыбнулся ей очень тепло.

– Твоя мать поступила ужасно, когда бросила нас. Но знай: когда ты родилась, мы оба были счастливы.

Маша прикусила губу.

– Я верю, – сказала она тихо, – и я на неё не злюсь больше. Раньше я думала, что встретив её, перейду на другую сторону улицы или, например, выскажу ей всё, что думаю. Но теперь, – она покачала головой, чувствуя, что слёзы собрались в уголках её глаз, – встретив её, я бы просто сказала «привет».

Они с отцом помолчали, переваривая каждый свою порцию печальной информации.

– Я всё это время думал, что раз ты решила со мной больше не общаться, ушла из моей жизни – значит, ты похожа на неё.

– Папа…

– Подожди, – он предупреждающе поднял руку, – сейчас я смотрю на тебя и понимаю, что ты совсем другая. Ты не похожа ни на неё, ни на меня. Откровенно говоря, ты не похожа даже на саму себя. Я вижу перед собой не только свою взрослую дочь, но и человека, которого хочу узнать поближе. Ты не против?

Маша дотянулась до его ладони. Сколько времени они потеряли из-за недомолвок и обид, из-за завышенных ожиданий и закостеневших стереотипов! Если бы только она знала раньше, что родители – обычные люди, а не какие-то сверхсущества, не способные на ошибку, что взрослые – это те же дети, просто играющие другие роли. Если бы она это знала, она сама бы столько не ошибалась.

– Я только за, – сказала она, улыбнувшись отцу, – можем начать прямо сейчас.

***

– И, короче, моя соседка по палате, ну, которая должна была родить ещё неделю назад, она вчера вечером заходит и спрашивает: «Что, подруга, нет у тебя сигаретки?»

– Серьёзно? – прыснула Маша, придерживая трубку плечом. Она домывала посуду и одновременно болтала с Алёной, – И что ты ей ответила?

– Сказала, что курю трубку, – фыркнула подруга, – но вообще я, конечно, в шоке от нравов молодёжи!

– А ей сколько, что ты себя в старухи записала?

– Ой, что-то в районе двадцати, совсем зелёная!

Алёну положили в роддом заранее – ей предстояло кесарево сечение. «Мои бёдра такие узкие, – объясняла она, – что не пропустят и апельсин, не то что голову целого человека!» Маша считала, что без этих подробностей ей жилось куда лучше, но Алёна как обычно вывалила на неё всё.

– Ты как там? Как настрой? – Маша выключила воду и вытерла руки полотенцем. Операция предстояла подруге уже завтра утром.

– Пока не поняла, – призналась та, – когда начинаю задумываться, появляется небольшой мандраж, поэтому я сделала вывод, что думать – это лишнее!

– Отличный вывод, – фыркнула Маша и покосилась на часы. Половина двенадцатого, она как раз успеет собраться и доехать.

– Ты уже сейчас убегаешь, надеюсь? А то скоро обед – моё любимое развлечение, а мне ещё надо сходить на КТГ[4].

– Да, поеду забирать Васю с работы.

– Он опять работает в субботу?

– Всего до двенадцати, в его понимании – это не работа, – засмеялась Маша.

В конце весны она стряхнула пыль со своих водительских прав. Она не ездила уже очень давно – ей больше нравилось, когда её возили. Но ей очень хотелось что-то сделать для Василия: подбодрить его, отвлечь, и это было правильным решением. Забавным и раздражающим был тот факт, что Василий – её прекрасный, понимающий и поддерживающий муж, на пассажирском сидении превращался в ворчливого и недовольного старика, считающего, что она всё делает неправильно. В любом случае, Маша считала эти ощущения для него полезными и бодрящими. Во время одной из первых поездок она чуть не посоветовала ему самому сесть за руль – у неё и так от страха тряслись поджилки, – но ей удалось вовремя прикусить язык. В итоге оба привыкли к такому раскладу вещей – Маша забирала его с работы каждый вечер, а приятным бонусом было то, что это не давало ему задерживаться до ночи.

– Всё у вас как обычно, – хмыкнула Алёнка, – так, Машка, чего ты пристала, недосуг болтать!

– Вообще-то, это ты позвонила!

– Ну, я тебе ещё и вечером позвоню, вдруг мне страшно станет!

– Хорошо, – улыбнулась Маша, – целую тебя!

– И я тебя целую, коза!

Маша кинула телефон в спортивную сумку, туда же отправился контейнер с пирожками, которые она пекла всё утро, термос с чаем, плед (день был облачный и прохладный). Она была готова практически ко всему, хотя, конечно, волновалась, что придётся ехать по незнакомому маршруту.

Переодевшись в рубашку и джинсы, она вышла из дома. Машина привычно пикнула, приветствуя её, и Маша поймала неожиданное ощущение удовлетворения. Она будто видела себя со стороны: вот она хозяйским жестом открывает заднюю дверь, кидает сумку на сиденье, небрежно закрывает. Садится на водительское место, проверяет зеркала, запускает двигатель, пристёгивается, включает музыку. Уверенная, знающая, что делать. В динамиках раздался голос её любимой певицы:

– Всё вокруг замерло и застыло


Этот миг не забудем с тобой


В этой жизни, тоскливой, постылой


Нас спасти может только любовь.

От души подпевая ей, Маша выехала со двора.

Ты прижался к моим коленям,


Ты от чувств своих мелко дрожишь


Для тебя я сегодня – спасенье,


В этой ночи – одной на двоих.

На территорию больницы ей, конечно, нельзя было заезжать, но недалеко оказалось удобное место. Маша облегчённо выдохнула: на неудобном она бы парковаться не стала, кружила бы по району до вечера. Сообщив Василию, что он может выходить, она откинулась на кресле, слушая песню уже, кажется, в третий раз.

Я растеряна, мне непонятно


Как ты можешь так сильно любить


И о чём ты горюешь украдкой,


Что с тобой довелось пережить


Я коснусь головы твоей робко


Знаю тоже, что руки дрожат


И мурашки, танцуя чечётку


С ног до сердца добраться спешат.

Из-за облака на секунду вышло солнце, заставив её поморщиться. Она перевела взгляд в другую сторону и увидела Василия, торопливо идущего в сторону машины.

Я в руках твоих – будто бы дома,


Ты проник в моё сердце и кровь.


Знаю, в жизни, такой непонятной,


Нас спасти может только любовь.

Василий открыл дверь на финальной фразе, которую певица – а вместе с ней и Маша – повторяла несколько раз.

– Мышка, если ты опять собираешься слушать эти страдания, я пойду пешком, – засмеялся он, привлекая её к себе.

– А что, лучше слушать твоих волосатых рокеров? – возмутилась она, впрочем, позволяя его рукам гулять по её спине.

– Ну, раз уж мне не суждено быть волосатым рокером, то хоть порадуюсь за людей, – он обхватил её губы своими, затыкая источник возможных возражений. Его поцелуи всегда её дезориентировали и отвлекали.

– Ладно, включай своих бесноватых, – вздохнула она, – и поехали.

***

Доехали они без приключений, хотя Василий уверял, что водит она так, словно пытается его убить. Но когда они подъехали к реке, он притих. Они уже давно никуда не выбирались – погрязли в судах, его восстановлении, возвращении в обычный ритм жизни. Им не хватало этих прогулок, времени, посвященного друг другу.

Маша оставила машину у подножья небольшого холма. Река была впереди, и хотя её не было видно за деревьями и кустами, воздух был наполнен прохладой и влагой. Квакали лягушки. Василий вылез из машины и потянулся.

– Когда я был маленький, мама на всё лето отправляла меня в посёлок к своим родителям. Я там завёл себе много друзей…, – он наклонился достать сумку с заднего сиденья.

– Ну, естественно, – фыркнула Маша себе под нос.

– И мы без конца гонялись к речке, ловили этих лягушек, у нас было целое соревнование – кто больше соберёт!

– И что вы с ними делали? – она закрыла машину, и они пошли на вершину холма.

– Выпускали обратно, конечно, – улыбнулся Вася, подхватывая её под локоток – своими длинными ногами он шагал в два раза быстрее неё.

– Это ты, добряк, отпускал, – сказала Маша, – а вот насчёт остальных не уверена…

Они поднялись на вершину холма – у Маши слегка сбилось дыхание – и огляделись по сторонам. Речка простиралась перед ними, как на ладони – широкая, полноводная, красивая. На другом берегу стоял густой лес, и выглядело всё как иллюстрация из книги сказок. Казалось, что этот лес обязательно волшебный, и там обитают удивительные существа, а, быть может, за могучими деревьями простирается страна, где живут только колдуны и ведуньи, где летают трёхголовые драконы и томятся в холодных замках одинокие злодеи. Ветер слегка раскачивал зелёные верхушки, пускал рябь по водной глади.

– Тут так красиво, – тихо сказал Василий. Он поставил сумку на землю, притянул Машу к себе. Она с готовностью укрылась в его руках.

– Я записала нас на обследование, – сообщила она его плечу, – к очень хорошему специалисту. Я думаю, нам нужно попытаться ещё раз.

Врача ей помог найти Лев. После всего произошедшего между ними возникла тёплая дружба, и когда она однажды поделилась с ним их бедой, он сказал, что у него есть на примете человек, работающий с подобными случаями.

– Мышка… – его руки сильнее её сжали, – Ты не должна этого делать ради меня. Только если хочешь сама.

– Я хочу, – она подняла голову, вглядываясь в его лицо. Конечно, она это делала ради него – только бы увидеть эту искру надежды, загорающуюся в его глазах. Конечно, она этого хотела сама. Она готова была сделать ещё одну попытку.

Его руки скользнули с её плеч на шею, в волосы, их губы встретились, обещая, лаская, благодаря. Они целовались за совместную жизнь столько раз, что невозможно было сосчитать, и каждый поцелуй был особенный: приветственный, прощальный, утешающий. Этот поцелуй давал надежду – хрупкую, но так им необходимую.

Он оторвался от её губ – абсолютно для неё прекрасный, с горящим взором, припухшими губами, вздымающейся грудью. Его волосы трепал ветер, завершая для неё картинку, которую – Маша точно знала – она не забудет, даже если с ней случится тысяча амнезий.

Они ещё долго стояли обнявшись, разглядывая речную гладь и сказочный лес по ту сторону, потом вспомнили про то, что собирались на пикник – расстелили плед, который трепало, закручивало ветром, пили по очереди чай из крышки термоса, ели её стряпню. Когда ветер успокоился, затих и их разговор. Маша привалилась к его плечу, наслаждаясь этим мгновением покоя, не думая о проблемах – решённых и тех, что ещё предстояло решить.

Может быть, через год или через несколько лет он вновь сядет за руль, чтобы отвезти её в ту больницу, где встречают новые жизни. Может быть, эта новая жизнь принесёт им столько неведомых ранее волнений, забот и счастливых хлопот, что те тревожные весенние месяцы померкнут в их памяти, выцветут, будто старое фото. Может быть, в будущем они будут немного счастливее и спокойнее. А сейчас… Достаточно было просто быть.

Каждый день, каждый час и минуту


Человек убеждается вновь,


В этой жизни – печальной, счастливой,


Нас спасти может только любовь.

# Примечания

1

П.Б. Шелли «Минувшее», пер. Б. Дубинина

2

Дж. Байрон «Душа моя мрачна». Пер. М.Ю. Лермонтов

3

БИТ – бригада интенсивной терапии

4

(КТГ) Кардиотокография – метод оценки состояния плода